Последовало медленное закрывание глаз. Я смотрела на это короткое слово и чувствовала что-то похожее на то, что чувствовала, когда он впервые произнес мое имя. Что-то острее радости, от чего перехватывает дыхание.
«Пожалуйста, Геннадий Павлович, — сказала я. — Пользуйтесь на здоровье». Константин с Региной приехали в мае.
Они приезжали примерно раз в полгода. Всегда объявляли о визите заранее. Приезжали всегда в удобное для себя время, с видом людей, выполняющих важный долг.
Регина входила в прихожую в длинном пальто, осматривалась быстрым взглядом, оценивая уровень чистоты. Она снимала пальто с таким видом, будто делала одолжение вешалке. В тот раз она зашла к свекру с букетом ярких хризантем в шуршащем целлофане.
Встала у кровати, улыбнулась и сказала: «Папочка, как ты?» Сказала не вопросом, а констатацией, не ожидая ответа, и сразу достала телефон. Сфотографировалась рядом с Геннадием Павловичем.
Посмотрела на снимок, поправила волосы. Сделала еще один кадр. Потом вышла в коридор и тихо сказала мне: «Там пахнет, ты бы проветривала чаще».
Я проветривала каждое утро. Но там пахло, да. Так пахнет в комнатах тяжелобольных людей, и никакое проветривание этого полностью не меняет.
Я ничего не ответила Регине. Константин пробыл у отца минут сорок. Большую часть этого времени говорил сам.
Про бизнес, про новый объект, про то, как сложно сейчас с разрешениями. Геннадий Павлович лежал и смотрел в потолок. Потом Константин слегка переменил тон, став чуть мягче, почти задушевно.
«Пап, слушай, у тебя же квартира стоит пустая. Ты же все равно туда не вернешься, зачем она? Давай переоформим на меня, я ее сдам, хоть какой-то доход будет, ну или продам, если лучше. Как скажешь».
Повисло молчание. «Пап», — позвал Константин. Геннадий Павлович медленно повернул голову.
Не к сыну, а к стене. Он просто отвернулся. Без слов, без планшета.
Просто отвернулся, и в этом повороте было все, что он думал по этому поводу. Константин посидел еще немного. Потом встал.
«Ладно, пап, поправляйся», — сказал он и вышел. В коридоре он спросил меня: «Он понимает вообще, соображает?» Я ответила: «Да, Константин, соображает».
«Ну, странный стал», — бросил он. Они уехали через час. Регина на прощание спросила, не нужна ли мне помощь с уходом.
Я сказала нет. Она кивнула с облегчением. Никита чаще приезжал один, без Аллы.
Садился на кухне, пил чай, рассказывал про жизнь. У него всегда была какая-нибудь история. Про несправедливого начальника, про машину, которая сломалась невовремя, про соседей, которые сверлят по утрам.
Он умел жаловаться необидно, с самоиронией, и в другой ситуации, наверное, был бы приятным собеседником. В тот раз он зашел к отцу и посидел минут десять. Потом вернулся на кухню с видом человека, у которого есть дело.
«Тань, слушай, мне тут не хватает немного до зарплаты, пятьдесят тысяч. Можно я у папы возьму? Ты не против, если я ему скажу?»
«Это не мое дело, Никит, — сказала я. — Это его деньги». «Ну да, ну да, просто хотел предупредить», — ответил он и вернулся к отцу.
Я слышала через приоткрытую дверь (не специально, просто квартира небольшая): «Пап, мне нужна помощь немного, до зарплаты». Возникла пауза. Потом прозвучало слово «пятьдесят».
Еще пауза. Потом Никита вышел с видом человека, который получил, что хотел. Деньги у Геннадия Павловича были на карте.
Я помогала ему с платежами, знала ПИН-код, потому что сам он уже не мог. Он всегда кивал, когда я спрашивала подтверждение. Я перевела Никите пятьдесят тысяч.
Никита поблагодарил и ушел. До зарплаты он эти деньги не возвращал никогда. В тот раз, когда Никита уже собирался уходить, позвонила Алла.
Он взял трубку в коридоре, но поставил на громкую связь по привычке, или просто забыл убрать. «Ты там еще?» — прозвучал голос Аллы, резкий, быстрый. «Долго еще?»
«Уже ухожу, подожди», — ответил он. «Деньги взял?» — «Взял». «Хорошо, и насчет дачи узнай, надо переписать, пока он еще соображает, потом будет поздно».
Повисла пауза. «Алл, не сейчас», — сказал Никита тихо. «А когда? Ты все время говоришь «не сейчас»».
«Константин тоже тянет, а потом что, государству все уйдет?» — возмущалась она. «Я потом тебе позвоню», — отрезал он. Он убрал телефон, мельком посмотрел на меня с виноватым видом.
«Ну, пока, Тань. Спасибо за чай», — сказал он, и дверь закрылась. Я пошла к свекру.
Он смотрел в окно. На его руке, лежащей на подлокотнике, были сжаты пальцы: не судорожно, а намеренно, медленно, как сжимают кулак, когда не хотят, чтобы это заметили. Я не сказала ничего.
Просто переставила стакан с водой поближе к нему. Он покосился на меня. Я поймала его взгляд.
И что-то в нем было такое, что мне захотелось выйти и не возвращаться. Не от него сбежать, а просто уйти куда-нибудь, где нет всего этого. Иногда по вечерам, когда Артем и свекор засыпали, я звонила Ирине.
Мы дружили еще с института. Она училась на дефектолога, я — на логопеда. Практика у нас была общая, там и познакомились.
Ирина была из тех людей, которые говорят прямо и думают при этом о тебе. Не жалеют, а именно думают. «Тань, ты давно не звонила, как ты?»
