Потом медленно закрыл глаза: не «да» и не «нет», а просто закрыл. Как будто отпускал. Я вышла.
На кухне был послепраздничный беспорядок: тарелки, бокалы, скатерть в пятнах. Я собирала посуду в раковину методично, без спешки. Было тихо.
Только холодильник гудел, да за окном иногда проезжала машина. Коробка стояла на полке. Я домыла посуду, вытерла руки и постояла.
Потом взяла коробку. Она снова показалась тяжелой. Теперь, когда никто не смотрел, я могла признать это себе спокойно.
Она была намного тяжелее пустой кастрюли. Я потрясла ее: раздалось тихое бумажное шуршание. Сняла крышку.
Кастрюля лежала внутри: хорошая, с толстым дном, с удобной крышкой на тяжелой ручке. Дорогая. Он выбирал тщательно, и это было видно.
Не просто любую, а именно такую, которая служит долго. Я приподняла кастрюлю. Под ней находился плотный слой упаковочного картона, прижатый по краям.
Я подняла картон. Там лежали два конверта. Один белый, среднего размера, подписан моим именем, корявым, трудным левым почерком: «Татьяне».
Буквы были неровные, некоторые крупнее других. Видно, что рука уставала писать. Второй конверт, большой и плотный, был исписан аккуратным профессиональным почерком.
Там значилось: «Нотариус Зинаида Аркадьевна, копия». И рядом, скрепленный скрепкой, лежал еще один лист, сложенный вдвое. Я стояла и смотрела на это.
Часы на стене показывали начало двенадцатого, а Дмитрий не возвращался. Артем спал. Свекор был в своей комнате и, может быть, тоже уже спал.
«Открой только, когда останешься одна, совсем одна». Я была одна. Совсем одна на этой кухне.
Я взяла конверт с моим именем и села за стол. Руки чуть дрожали: не от страха, а от чего-то другого. От предчувствия, может быть: когда долго ждешь чего-то важного, и вот оно случается.
Я вскрыла конверт. Внутри оказалось несколько листов бумаги в клетку, вырванных из обычной тетради. Почерк тот же корявый левый, но здесь еще более трудный.
Было видно, что писал не за один раз, а в разные дни. Где-то нажим сильнее, где-то буквы мельче, где-то строчка вдруг уходит вниз, как будто рука устала и опустилась. Были зачеркнутые и переписанные слова.
Некоторые фразы написаны дважды, чуть по-разному, как будто он искал нужное выражение. Я начала читать. «Таня, я плохо пишу, прости.
Писал долго, несколько ночей, не мог иначе. Сначала хотел написать официально, потом подумал — нет, официальное есть отдельно, а это тебе лично, это важнее. Я был жестким человеком всю жизнь.
Армия делает людей жесткими: я думал, это хорошо, потом думал, что просто необходимо. Потом перестал думать об этом совсем, потому что так уже сложилось. Я не умел говорить «спасибо» вслух, никогда.
Моя жена Нина, мир ее праху, говорила, что я каменный, и я не спорил. Я думал, лучше быть каменным и честным, чем мягким и ненадежным. Когда случился инсульт, первое, что я почувствовал, когда понял, что происходит — не страх, а стыд.
Стыд за то, что вот теперь придется зависеть, просить. Что кто-то будет менять мне простыни, кормить с ложки и видеть меня таким. Я думал, лучше бы смерть пришла сразу.
Потом приехала ты. Ты делала все спокойно, без жалости — не в том смысле, что тебе было все равно, а в том смысле, что ты не смотрела на меня, как на несчастного. Ты смотрела на меня, как на человека, которому нужна помощь, а это разные вещи.
Я только потом понял, насколько разные. Когда ты в первый раз произнесла вслух, что мы будем работать над речью, я не верил. Восемь месяцев прошло: я думал, что там работать, поезд ушел.
Ты не спорила, а просто начала. Я помню день, когда сказал твое имя. Я плакал ночью, но никто этого не видел.
Ты дала мне первое слово обратно, и это было твое имя. Я думал об этом долго. Почему именно оно вышло первым, не знаю.
Может, потому, что оно было рядом чаще всего. И Артем: он приходил ко мне без страха. Это важно, когда маленький ребенок не боится.
Значит, ему объяснили правильно. Значит, ты объяснила ему правильно, что дед — это просто дед, только в кресле. Он клал голову мне на колени и спал.
Я не двигался: час, наверное. Боялся разбудить. Это было важнее всех лекарств, правда.
Теперь о том, что я должен сказать. Я знаю про Диму. Я увидел случайно.
Он оставил ноутбук открытым, и я прочитал всю переписку. Я не хотел, но прочитал. Это было год назад.
Я не могу простить себе, что не нашел способа сказать тебе раньше. Не могу простить и не буду оправдываться. Я просто трусил.
Думал: как я скажу, как объясню? Напишу записку — ты решишь, что я путаю, что у меня с головой плохо. Скажу ему напрямую: что я скажу?
