Мать подняла бровь.
— В чем именно?
— Что все получится. Что судья примет документы. Что Гранин сорвется. Что Ирина заговорит.
Валентина Павловна отставила чашку.
— Нет.
Дарья удивленно замерла.
— То есть?
— То есть я не была уверена почти ни в чем. Экспертное заключение было предварительным. Запись с камеры еще нужно было официально проверять. Показания сотрудницы могли попытаться развалить. Ирина могла промолчать. Судья мог не дать мне говорить.
— Но ты выглядела так, будто пришла уже с приговором для него.
— Так и нужно было выглядеть.
Дарья смотрела на мать, а потом тихо рассмеялась.
— Ты блефовала?
— Частично, — спокойно ответила Валентина Павловна. — Но хороший блеф держится не на пустоте. У меня была правда. Просто она еще не успела стать полной папкой с печатями.
— Ты рискнула.
— Да.
— Ради меня?
Валентина Павловна долго молчала.
— Ради тебя. Ради пациента, который умер. Ради тех, кто мог умереть потом. Но сначала — ради тебя.
Дарья опустила глаза. В горле снова появился ком, только теперь он был не от страха.
— Я думала, работа для тебя всегда важнее.
Мать вздохнула.
— Я сама сделала так, что ты могла это подумать.
Дарья подняла взгляд.
— После новой должности ты почти исчезла.
— Я знаю.
— Я звонила тебе иногда просто поговорить, а ты всегда спрашивала: «Что случилось?»
Валентина Павловна болезненно поморщилась.
— Потому что привыкла жить так, будто обычный разговор — это роскошь. Будто сначала нужно закрыть все дела, а потом уже быть матерью. Только дела никогда не заканчиваются.
Она потянулась через стол и накрыла руку Дарьи своей.
— Прости меня.
Дарья смотрела на их руки.
Мамина ладонь была теплой, сухой, немного жесткой. Рука человека, который много лет держал ручку, папки, документы, но слишком редко — собственную дочь.
— Я тоже не всегда пыталась понять тебя, — сказала Дарья.
— Ты не обязана была быть взрослой за нас обеих…
