Первый раз полицейский участковый, тот самый с нашего района, молодой парень, который явно получил указание сверху проверить бывшего зэка. Он спросил, знаю ли я Дорохова, Касимова и Зайцева. Я сказал, что знаю, что отсидел за Дорохова, что вышел по амнистии, что видел их в своей квартире в день возвращения, и что больше не видел и не хочу видеть.
Он записал и ушёл. Второй раз пришёл частный детектив, нанятый отцом Влада, мордатый мужик в кожаной куртке, который пытался давить на меня. Говорил что-то про то, что Дорохов-старший не из тех, с кем шутят, и что, если я что-то знаю, лучше сказать по-хорошему.
Я посмотрел на него тем взглядом, которому научился в изоляции, взглядом, в котором нет ни страха, ни злости, а есть только пустота, бесконечная чёрная пустота человека, которому нечего терять. И детектив замолчал на полуслове, допил чай и ушёл. И больше не приходил.
Во-вторых, Катя. Лёха забрал её в ту ночь, когда я взял Тимура. Она была в плохом состоянии, тряслась, плакала, не понимала, что происходит.
Звала Влада, не меня, Влада. Потому что жестокая психологическая и физическая зависимость делает с мозгом страшные вещи. Она привязывает тебя к мучителю сильнее, чем любовь привязывает к любимому. И человек начинает бояться свободы больше, чем клетки.
Лёха отвёз её в реабилитационный центр на Сосновой, заплатил мои 40 тысяч, и каждую неделю я звонил туда и спрашивал, как она. Первый месяц врач говорил: «Тяжело». Второй месяц: «Стабильно». Третий: «Есть прогресс».
Четвёртый: «Она спрашивала про вас». Я не поехал к ней. Не мог.
Не имел права смотреть ей в глаза, пока не закончил. Пока те трое дышали, я не мог смотреть Кате в глаза и говорить, что всё будет хорошо, потому что это было бы враньём. А я наврался на всю жизнь.
Хватит. В-третьих, я ездил к Фёдорычу. Дважды за эти четыре месяца.
Пил чай из самовара, слушал его рассказы про лес и задавал вопросы про муравьёв. Фёдорыч отвечал подробно, обстоятельно, как учитель, который любит свой предмет. Он рассказал мне, что рыжие лесные муравьи выделяют особый секрет, который мощно воздействует на ткани.
Что они не нападают на живое существо просто так. Но если существо не двигается, и если оно покрыто чем-то сладким, они воспринимают его как пищу. Что сначала приходят разведчики, десяток, два десятка.
Они проверяют, опасен ли объект. И если объект не двигается, не сопротивляется, они возвращаются в муравейник и приводят остальных. Тысячи.
Десятки тысяч. Сотни тысяч. Они покрывают всё живым ковром. Это не быстрый процесс.
Человек чувствует каждый момент, потому что воздействие крайне раздражающее и мучительное. Это длится долго и неотвратимо. Я слушал, запоминал и ждал мая.
Май пришёл. Лес ожил. Снег сошёл.
Земля оттаяла и воздух наполнился гулом, жужжанием, шорохом миллионов существ, которые проснулись после зимы и начали жить. Я приехал на поляну в середине мая один, без груза, просто проверить. Муравейники ожили.
Они шевелились, кишели, бурлили рыжими телами, и вокруг каждого на земле текли потоки муравьёв. Тропы, магистрали, целая транспортная система, и это зрелище было одновременно завораживающим и жутким. Потому что ты понимал, что перед тобой не отдельные существа, а единый организм, слепой, безжалостный, не знающий пощады, работающий с точностью и упорством, которым мог бы позавидовать любой механизм.
Всё было готово. Я привёз их ночью. Тем же маршрутом.
Девять часов дороги. В кузове трое, которых я кормил и поил четыре месяца и которые за эти четыре месяца превратились из наглых, самоуверенных мажоров в трясущихся, грязных, вонючих существ с провалившимися глазами и дрожащими руками. Четыре месяца в темноте, в неизвестности, в ожидании непонятно чего сделали с ними то, что семь лет изоляции сделали со мной.
Они узнали, что такое ждать, что такое не знать, когда это закончится, что такое полная, абсолютная зависимость от другого человека. Теперь они знали. Рассвет.
Май. Поляна. Три кедра.
Я вытащил их по одному, привязал к деревьям монтажными стяжками, руки за стволом, ноги — к корням. Туго, надёжно, проверяя каждую стяжку дважды, трижды, потому что это был тот случай, когда ошибка недопустима. Снял мешки с голов, отодрал скотч со ртов. Первым заговорил Влад, вернее, заорал матом, угрозами, обещаниями, что его отец меня найдёт, что у них связи, что я не выйду живым….
