Просто пил чай и смотрел на меня. И я видел, как меняется его лицо. Как каменеет челюсть.
Как сужаются глаза. Потому что Леха знал мою историю с самого начала. Он знал, почему я сел.
Он знал про сделку и про обещания. И он был одним из тех людей, которые говорили мне: «Андрюха, кинут. Мажоры всегда кидают».
Они не из нашего мира. Для них обещания — это звук. А для нас обещания — это кровь.
Я не слушал тогда. Теперь Леха мог бы сказать: «Я же говорил». Но не сказал.
Потому что он был не из тех людей, которые бьют лежачего. Когда я закончил, на кухне стояла тишина. Чайник остыл.
За окном выла собака соседа. Леха поставил кружку на стол. Посмотрел мне в глаза и спросил только одно: «Что я хочу делать?».
Я не стал объяснять. Не стал описывать. Не стал произносить слов, которые потом можно повторить в протоколе.
Я просто посмотрел на него, и он понял. Учишься читать людей без слов. По глазам, по рукам, по тому, как человек держит голову.
Леха прочитал меня за секунду. Он молчал долго. Минуту, может две.
Потом встал, ушел в гараж и вернулся с ключами. Положил на стол. Сказал, что в гараже стоит УАЗ.
«Буханка». Старый. Но на ходу, полный бак.
В кузове веревки, монтажные стяжки, инструмент. Он не спрашивал зачем. Он не хотел знать деталей, и я не хотел ему их рассказывать.
Потому что Леха уже отбыл свое, и я не собирался тащить его в мое дело. Это было мое. Только мое.
Я взял ключи и спросил про Федорыча. Леха знал, о ком я говорю. Федорыч.
Полное имя Федор Степанович Кожин. 73 года. Бывший лесник.
Бывший сиделец. 20 лет строгого режима. Федорыч вышел по здоровью пять лет назад и жил где-то в деревне на краю леса.
Мы с ним делили камеру два года, и эти два года он рассказывал мне про лес так, как другие рассказывают про детей или про женщин. С любовью, с деталями, с тем блеском в глазах, который бывает только у людей, которые нашли свое место в мире и знают это. Федорыч рассказывал мне про все.
Про медведей, которые просыпаются в марте голодные и злые. Про рысей, которые падают с деревьев тебе на спину без звука. Про волчьи стаи, которые идут за тобой три дня и ждут, когда ты ослабнешь.
И про муравьев. Рыжих лесных муравьев вида Formica rufa, которые строят муравейники размером с человеческий рост. Миллион особей в каждом.
И которые способны поглотить всё на своем пути, подчиняясь строгим законам выживания леса, если добыча не может двигаться. Федорыч видел это своими глазами и рассказывал мне на ночь, как другие рассказывают сказки. И я слушал и запоминал.
И тогда не знал зачем, а теперь знал. Леха дал мне адрес деревни, где жил Федорыч. 130 километров от города, в сторону леса.
Я выехал на следующее утро. Рано. Еще затемно.
На Лехином УАЗе, который рычал, как старый пес, но тянул уверенно и к полудню был на месте. Деревня оказалась десятком домов вдоль грунтовой дороги, заваленной снегом по пояс, с одним магазином и одним фонарем, который не горел. Дом Федорыча стоял на самом краю, последний перед лесом, с покосившейся баней и поленницей дров до крыши.
Федорыч открыл дверь и узнал меня сразу. Обнял, чуть не сломал ребра, несмотря на свои 73 и артрит, который скрутил ему пальцы в узлы. Затащил в дом, усадил за стол, налил чай из самовара, настоящего, угольного, и стал рассказывать, как живет, как охотится помаленьку, как ставит ловушки на зайца и как ходит за грибами летом.
Я слушал и ждал момента. И момент наступил, когда Федорыч закончил про грибы и посмотрел на меня внимательно, тем самым лесным взглядом, которым он смотрел на тропу, определяя, прошел ли здесь зверь час назад или два. Он спросил, зачем я приехал.
Не «как дела» и не «как на воле», а сразу «зачем приехал». Потому что Федорыч никогда не тратил слова на пустое. Я сказал, что мне нужны муравейники.
Большие. Рядом с деревьями. В месте, куда не ходит никто.
Федорыч замолчал. Он смотрел на меня долго, и я видел, как в его глазах понимание проступает медленно, как проступает узор на коре, когда снимаешь верхний слой. Он понял.
Не все, но достаточно. Он знал мою историю. Я рассказывал ему.
И он тогда говорил мне ту же фразу, что и Леха. «Кинут, Андрюха. Лесной закон простой.
Кто обещает много, тот не дает ничего». Он долго молчал. Потом встал, ушел в комнату и вернулся со старой картой, нарисованной от руки на листе ватмана, с обозначениями, которые понимал только он.
Крестики, кружочки, стрелочки, пунктирные линии. Он разложил карту на столе, ткнул желтым от табака пальцем в точку и сказал, что вот здесь, 280 километров от города, по лесовозной дороге, потом 30 километров по лесу без дороги, есть поляна. На поляне три кедра, старых, толстых, в обхват не возьмешь.
И рядом с каждым кедром муравейник. Большой. Метра полтора.
Он ставил там ловушки на соболя 10 лет назад и запомнил это место, потому что муравейники были такие, каких он больше нигде не видел. Огромные, живые, гудящие, как будто внутри них работал мотор. Он сказал, что туда не ходит никто.
Вообще никто. До ближайшей деревни 100 километров. Связи нет, дороги нет.
Есть только лес, которая стоит там тысячу лет и простоит еще тысячу. И ей нет дела до людей и их дел. Я забрал карту, свернул, положил в карман рядом с письмом матери, которое все еще не открыл.
Два конверта, два разных груза. Одно письмо, которое я не мог прочитать. Одна карта, которая вела к месту, откуда не возвращаются.
Федорыч проводил меня до двери. На пороге остановил, положил руку на плечо и сказал, чтобы я приехал к нему, когда закончу. Не спросил, что именно я буду заканчивать.
Просто сказал: «Когда закончишь, приезжай. Я буду ждать». Я кивнул и ушел к машине.
На обратном пути в город я заехал в хозяйственный магазин на трассе. Купил канистру, 20-литровую. Потом заехал на пасеку, которая стояла у дороги с вывеской «Мёд натуральный».
Купил 20 литров мёда. Пасечник, веселый мужик с бородой, спросил, зачем мне столько. Я сказал, что для бани.
Он засмеялся и сказал, что мёд в бане — это правильно, это здоровье. Я заплатил, погрузил канистру в кузов и поехал дальше. В городе я купил еще кое-что.
Три бутылки воды, пол-литровые, и упаковку гибких трубочек для коктейлей. Продавщица в магазине посмотрела на меня странно, потому что, наверное, нечасто 44-летние мужики с тюремными наколками и мертвыми глазами покупают коктейльные трубочки. Я не стал объяснять.
Последняя покупка. Канцелярский магазин. Три открытки.
Белые, без рисунка, без надписей. Просто белый картон. И маркер.
Черный. Толстый. Я сел в УАЗ, положил открытки на руль и написал.
На первой: «Григорий Иванович Мухин. Учитель. 58 лет. Убит».
На второй: «Петрова Людмила Сергеевна. Мать. 67 лет. Умерла в одиночестве».
На третьей я остановился. Долго смотрел на белый картон. Потом написал: «Екатерина Данилова. 29 лет. Живая. Но сломленная»…
