Она схватила меня за руку и затащила в квартиру. Усадила на кухне, поставила чайник, и все это время молчала, и я молчал. И мы оба знали, что сейчас произойдет, но оба тянули время, потому что пока слова не сказаны, они как бы ненастоящие.
Потом она сказала. Мать умерла через полтора года после моей посадки. Сердце.
Она болела давно. Я знал. У нее была хроническая сердечная недостаточность.
Ей нужны были лекарства, постоянные, дорогие, и регулярные обследования. Когда я уезжал отбывать срок, я был спокоен, потому что мне обещали. Те люди.
Влад Дорохов, сын застройщика, тот самый, который сидел за рулем в измененном состоянии в ту ночь и сбил насмерть человека. Тимур Касимов, который нашел меня и предложил сделку. Игорь Зайцев, который сидел рядом с Владом и все видел, но промолчал.
Они обещали. Двести тысяч в месяц на мать, оплата лекарств, оплата обследований. Квартира остается за мной.
Катя будет в порядке, адвокат вытащит через год максимум. Они смотрели мне в глаза и обещали. И я, идиот, поверил.
Потому что мне было 37 лет. Я работал автослесарем. У меня не было ни связей, ни денег, ни опыта общения с такими людьми.
А у них были дорогие костюмы и уверенные голоса, и адвокат, который говорил правильные слова. Зинаида Павловна рассказала, что те люди приехали один раз. В первый месяц.
Привезли продукты и 50 тысяч. Мать обрадовалась. Позвонила мне в колонию, я помню тот звонок.
Она говорила, что все хорошо, что они заботятся, что я не должен переживать. Это был последний раз, когда я слышал ее голос несломанным. После этого те люди не появились больше.
Ни разу. Мать звонила на номер, который ей дали. Не отвечали.
Писала в мессенджер. Читали, но не отвечали. Через три месяца номер был заблокирован.
Мать осталась одна. Без денег. Без лекарств.
Без сына. Зинаида Павловна помогала как могла. Пенсия учительницы.
Это слезы, а не деньги. Мать обращалась в больницу 14 раз за полтора года. И каждый раз ей говорили, что нужна госпитализация.
Нужны препараты, нужно обследование. А она каждый раз отказывалась, потому что нечем платить. В последний раз, за две недели до смерти, врач записал в карточке: «Отказ от госпитализации по причине отсутствия средств на оплату лечения».
Через 14 дней соседка снизу позвонила в скорую, потому что с потолка текла вода. Когда вскрыли дверь, мать лежала на кухне. Кран был открыт.
Она упала, когда набирала воду в чайник. Умерла мгновенно, сказали врачи. Я надеюсь, что это правда, хотя врачи говорят так всегда, даже когда это неправда, потому что им проще и нам проще.
Зинаида Павловна дала мне адрес кладбища и номер участка. И отдала конверт. Сказала, что нашла его в квартире матери, когда помогала собирать вещи.
Письмо. Мне. Мать написала его за несколько дней до смерти, но не успела или не смогла отправить.
Конверт был подписан моим именем. Почерк ровный, учительский, но видно, что рука дрожала. Я взял конверт и положил в карман.
Я не мог его открыть. Не тогда. Не в тот день.
Может быть, не в тот год. Он лежал у меня в кармане, как граната без чеки, и я носил его с собой каждый день, каждый час, чувствуя его вес через ткань, и не открывал.
На кладбище я поехал на маршрутке. Нашел участок. Номер 327.
Крест. Деревянный. Простой.
Даже не крашеный. Табличка с именем: Петрова Людмила Сергеевна. Даты.
Даже оградки не было. Снег засыпал холмик, и если бы не табличка, я бы прошел мимо, потому что это выглядело как кусок земли, на который всем наплевать. Я встал на колени.
Прямо в снег. Джинсы промокли мгновенно, но мне было все равно. Я стоял и смотрел на табличку с именем матери, и внутри наконец что-то сдвинулось.
Не слезы. Я же говорил, что разучился плакать. Что-то другое.
Как будто внутри меня стояла бетонная стена, которую я строил семь лет, кирпич за кирпичом, чтобы выжить, и эта стена дала трещину. Не рухнула, нет. Просто трещина.
Тонкая. Но сквозь нее хлынуло такое, от чего я согнулся пополам, прижал лоб к мерзлой земле и прошептал: «Прости, мам. Прости».
Земля не ответила. Земля никогда не отвечает. Я простоял там двадцать минут.
Может, тридцать. Потом встал, отряхнул колени и пошел домой. К себе.
В свою квартиру, в которой я прожил пятнадцать лет, которую мне оставила бабушка, в которой я сделал ремонт своими руками, в которой мы с Катей планировали жить после свадьбы. Свадьба должна была быть через месяц после той ночи. Через месяц после того, как я решил стать идиотом и поверить красивым обещаниям.
Дверь была другая, металлическая, дорогая. Не моя. Я позвонил.
Открыл парень лет двадцати пяти, которого я никогда раньше не видел. За его спиной играла музыка, какой-то бит, басы гудели так, что вибрировал пол. Пахло дымом, алкоголем и чем-то тяжелым, дурным, что я научился узнавать за годы изоляции.
Парень посмотрел на меня снизу вверх и спросил, чего мне надо. Я сказал, что живу здесь. Он заржал и позвал кого-то из комнаты, и тогда вышел он.
Влад Дорохов. Я узнал его сразу, хотя он изменился за семь лет. Располнел, лицо обрюзгло, но глаза были те же — наглые, сытые, с тем выражением человека, который привык, что мир принадлежит ему, просто потому, что его отец строит торговые центры.
Влад посмотрел на меня, секунду не узнавал, потом узнал, и на его лице появилась улыбка. Невиноватая, неиспуганная, довольная. Он сказал: «О, Петров! Вышел, значит? Заходи, чего стоишь, тут весело».
Я зашел. Коридор, который я когда-то красил сам, был завешан какими-то плакатами, обои, которые мы с Катей выбирали вместе, были заляпаны чем-то. На полу кроссовки, дорогие, пар десять.
Я прошел в комнату. Там были еще двое. Тимур Касимов, высокий, накачанный, с бородой, которой раньше не было.
Игорь Зайцев, худой, дерганный, с красными глазами. И девушки. Три или четыре, я не считал, с пустыми, опустошенными лицами…
