В кабинете стояла удушливая жара. Пахло дымом и резким одеколоном Богдана. Он расположился за отцовским столом, откинувшись в кресле, и медленно вертел нож для бумаг. Лариса стояла возле окна, перебирая кружевной платок. Галина Остаповна сидела в дальнем углу, сгорбленная и непривычно старая. Мирослава остановилась посреди комнаты, сложила руки поверх передника и стала ждать.
Богдан выдержал долгую паузу. Ему явно нравилось заставлять её стоять в неизвестности.
— Мирослава Даниловна Коваль, — наконец начал он, нарочито раздельно произнося каждое слово. — Восемь лет ты живёшь в нашем доме. Всё это время ешь наш хлеб, носишь одежду, купленную нашей семьёй, пользуешься теплом и крышей. Срок, согласись, немалый.
Девушка не ответила.
— Отец был мягким человеком и когда-то приютил тебя из жалости. Но жалость не превращается в пожизненную обязанность. Мы с женой всё обсудили. Сегодня ты покинешь «Тихую Долину». До заката тебя здесь быть не должно.
Мирослава побледнела, хотя давно готовилась услышать именно это. Сердце сжалось так резко, что ей пришлось задержать дыхание.
— Богдан, — едва слышно произнесла Галина Остаповна. — Куда же она пойдёт зимой? Девочка одна.
— Ей уже семнадцать, матушка. Она взрослая и может сама зарабатывать.
— Но Оксана была нашей роднёй…
— Очень дальней. И её давно нет. Я не намерен содержать здоровую взрослую женщину только потому, что когда-то наши семьи пересеклись.
Лариса повернулась от окна.
— Не мешайте сыну, Галина Остаповна. Он поступает разумно. А Мирославе это даже полезно. Увидит мир, узнает настоящую работу. Здесь её слишком берегли.
После этих слов даже Богдан на мгновение отвёл глаза. Все в доме знали, что девушка работала больше любого наёмного человека. Мирослава могла бы напомнить о бессонных ночах возле больного Степана Михайловича, о полях, кухне и хлеве, но не стала. Она чуть склонила голову и тихо сказала:
— Я поняла. Позвольте собрать свои вещи.
— Один час, — бросил Богдан. — И не вздумай взять что-нибудь хозяйское. Здесь каждая ложка учтена.
Выйдя в коридор, Мирослава услышала короткий смех Ларисы. Она поднялась под крышу и села на край узкой кровати. За косым окном сияло ясное зимнее небо. Несколько минут девушка не двигалась, затем достала старый холщовый мешок. Сложила две смены белья, шерстяные чулки, штопаное платье и платок. Материнский крестик надела на шею. Трубку отца и деревянный гребень завернула в чистую ткань.
Из тайника под половицей она вынула небольшую деревянную шкатулку, окованную жестью. После смерти родителей Мирослава нашла её среди маминых вещей. Внутри лежали пожелтевшие документы с выцветшими печатями, письма и сложенная карта. Девочка не понимала сложных слов о границах, земельных владениях и наследовании, но берегла бумаги как часть семейной памяти. Под верхним слоем находился запечатанный свёрток, которого она никогда не касалась. Теперь шкатулка легла на дно мешка. Сверху Мирослава положила единственную фотографию: молодые родители и она сама, трёхлетняя, между ними.
В маленьком платке звякнули несколько монет, подаренных работниками за помощь. Ещё у неё оставалось материнское серебряное кольцо, которое Оксана носила до самой гибели. Расставаться с ним Мирослава не хотела, но понимала: без денег она не доберётся до города. Девушка в последний раз оглядела комнату. Здесь прошла половина её детства. Здесь она плакала, молилась, мёрзла и училась подниматься после каждого унижения. Она перекрестилась и закрыла скрипучую дверь.
Во дворе собрались работники. Новость разнеслась мгновенно. Варвара Никитична, недавно уволенная повариха, специально пришла проститься и теперь стояла возле ворот, прижав платок к губам. Кто-то смотрел на Мирославу с открытой жалостью, кто-то делал вид, что занят, потому что стыдился собственного бессилия. Богдан вышел на крыльцо в накинутой на плечи шубе. Рядом держала его под руку Лариса. Галина Остаповна осталась в полутёмных сенях, словно не могла заставить себя переступить порог.
— Прощай, Мирослава Даниловна, — громко произнёс Богдан, обращаясь уже не столько к ней, сколько ко всему двору. — Восемь лет ты жила здесь по милости моей семьи. Но благодарности от таких, как ты, ждать бесполезно. Запомни: ничего ты не добьёшься. Закончишь под чужим забором, и никто не вспомнит твоего имени.
Мирослава подняла глаза. Они были спокойными и прозрачными, как глубокая вода.
— Пусть нас рассудит жизнь, Богдан Степанович. Если останусь жива, вы ещё вспомните сегодняшний день.
Она поклонилась Галине Остаповне, повернулась и пошла к воротам. За спиной всхлипнула одна из женщин. Варвара Никитична шагнула было следом, но Мирослава остановила её:
— Не надо. Вам и без меня досталось.
Створки закрылись с протяжным скрипом. Девушка обернулась. Тёмный дом стоял на белом снегу, и десятки окон смотрели ей вслед. Восемь лет работы, страха и молчаливых надежд остались за этими стенами. Мирослава перекрестила дом так, как прощаются с умершим, крепче перехватила мешок и ступила на дорогу, ведущую прочь от усадьбы…👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» под рекламой👇👇👇
