Через несколько месяцев сиделка пришла в контору и сообщила, что Галина Остаповна просит хозяйку. В тот день старушка была необычно спокойна. Она лежала на высоких подушках, очень худая, почти прозрачная, и смотрела на дверь осмысленно.
Мирослава села рядом. Галина Остаповна с трудом подняла руку, и она взяла её холодные пальцы.
— Девочка, — прошептала старушка. — Я должна была остановить Богдана. Ещё раньше должна была отпустить тебя в школу, защитить, рассказать о земле. Вместо этого заставляла работать и называла обузой. Я знала, что твоя семья потеряла угодья нечестно. Не все подробности, но знала достаточно.
Ей пришлось замолчать, чтобы перевести дыхание.
— Почему вы ничего не сказали? — спросила Мирослава без резкости.
— Потому что мне нравилось быть хозяйкой. Правда могла отнять часть владений и уважение людей. Я выбрала удобную ложь. А когда ты появилась, каждый твой взгляд напоминал об этом. Поэтому я злилась на тебя, хотя виновата была сама.
Мирослава слушала, чувствуя, как внутри поднимается давняя боль. Перед глазами мелькали ледяная вода, крапива, пустая комнатка, молчание у ворот. Простить не значило назвать всё это неважным. Прощение требовало увидеть зло ясно и всё-таки отказаться нести его дальше.
— Мне нет оправдания, — продолжала Галина Остаповна. — Но если можешь, прости. Я боюсь уйти с этим грузом.
Мирослава долго молчала. Слёзы текли по щекам, но голос прозвучал ровно:
— Я прощаю вас. Не потому, что ничего не случилось. А потому, что не хочу больше держать нас обеих у тех ворот. Идите с миром.
Произнеся это, она не почувствовала мгновенного освобождения. В комнате оставались те же стены, перед ней лежала та же женщина, по чьему приказу девочку лишали отдыха и учёбы. Память не подчинилась одному решению. Но в её глубине словно ослаб тугой узел. Мирослава больше не ждала от Галины Остаповны невозможного исправления прошлого и не требовала от себя забыть боль. Она лишь отказалась желать старушке такой же беспомощности и страха, какие когда-то испытала сама.
Галина Остаповна едва заметно сжала её пальцы. В этом движении не было силы прежней хозяйки, только усталость человека, слишком поздно увидевшего последствия собственной жизни. Мирослава сидела рядом до тех пор, пока дыхание больной не стало ровным. Она вспоминала Степана Михайловича, тоже просившего прощения на пороге смерти, и думала, сколько несказанного годами отравляло этот дом. Теперь хотя бы одна правда прозвучала вслух и была услышана.
На лице старушки появилось едва заметное облегчение. Она закрыла глаза, всё ещё удерживая руку Мирославы. Через несколько минут заснула.
Два дня спустя Галины Остаповны не стало. Мирослава организовала спокойные, достойные похороны. На кладбище пришли бывшие работники, жители села и те, кто помнил прежнюю хозяйку разной — властной, резкой, а под конец беспомощной. Никто не говорил громких слов. Мирослава стояла возле могилы рядом с пустым местом, которое мог бы занять Богдан. Сообщение ему отправили, но приехать он не успел.
После церемонии Варвара Никитична подошла к Мирославе.
— Не знаю, смогла бы я так.
— Я тоже не знала, пока не пришло время.
— Она ведь тебя не жалела.
— Поэтому я особенно хорошо знаю, что бывает, когда жалости нет.
По селу обсуждали не богатство новой хозяйки и не возвращение земли, а то, что она дала бывшей мучительнице кров, лечение и возможность уйти без страха. Мирослава просила не превращать поступок в легенду. Она не считала себя святой. Иногда просыпалась от гнева, иногда во сне спорила с Галиной Остаповной и произносила слова, которых не сказала при жизни. Прощение не стирало человеческих чувств; оно лишь определяло, какие из них станут поступками.
Вернувшись с кладбища, Мирослава зашла в маленький дом. На столе стояла чашка с недопитым чаем, возле кровати лежал плед. Она открыла окно. В комнату вошёл запах влажной земли и молодых листьев. Несколько минут Мирослава стояла в тишине, затем аккуратно сложила плед и попросила сиделку оставить дом закрытым до следующего решения. Ей нужно было время, чтобы отделить память о человеке от пустых вещей…
