Годы прибавляли Мирославе и работы, и выносливости. Сначала ей доверяли только птицу и кухню, потом стали отправлять на сенокос, на жатву и в коровник. Она научилась готовить еду для всех работников усадьбы, управляться с тяжёлым серпом, чинить сбрую и ухаживать за больным скотом. Галина Остаповна требовала, чтобы после полевого дня девушка ещё нагревала баню и готовила всё к хозяйскому приходу. Усталость порой была такой, что Мирослава засыпала сидя, не успев снять платок. Но руки окрепли, движения стали уверенными, а внутри выросла тихая способность выдерживать удар, не позволяя обиде превратиться в злобу.
К семнадцати годам она вытянулась в стройную девушку с длинной русой косой и большими серо-зелёными глазами. Работники жалели её, подсовывали лишний кусок хлеба, иногда старались незаметно взять на себя часть тяжёлой работы. Однако открыто заступаться никто не решался: Галина Остаповна не прощала доброты к той, кого называла нахлебницей. Сама хозяйка уверяла, что кормит и одевает сироту, а потому вправе требовать от неё втрое больше, чем от наёмных людей. Одеждой служили перешитые платья, давно надоевшие хозяйке, а ела Мирослава вместе с дворовыми, отдельно от семьи.
Каждый год в усадьбе повторял предыдущий, но Мирослава научилась различать время по работе. Весну приносили мокрые сапоги, новорождённые телята и долгие дни возле рассады. Лето пахло потом, сеном и нагретой землёй. Осенью ладони темнели от овощной ботвы, а кухня наполнялась паром заготовок. Зимой приходилось вставать ещё раньше, чтобы растопить остывшие печи до пробуждения хозяев. Эти круги труда заменили ей календарь. Только в день рождения она позволяла себе вынуть фотографию родителей, поставить рядом деревянный гребень и несколько минут сидеть без дела. Потом прятала вещи, потому что шаги Галины Остаповны могли раздаться на лестнице в любое мгновение.
Работники порой рассказывали Мирославе новости из школы: какие книги читают дети, как решают задачи, кто лучше пишет. Она слушала внимательно и запоминала всё, что удавалось услышать. Найдя клочок газеты, разглаживала его и читала до тех пор, пока буквы не отпечатывались в памяти. Иногда считала мешки зерна быстрее счетовода, но скрывала это, чтобы не вызвать раздражения хозяйки. Отнятая учёба не исчезла из её желаний; она лишь превратилась в тихий внутренний голод, который становился сильнее с каждым годом.
Несмотря на унижения, она не стала жестокой. Зимой отогрела за пазухой замёрзшего снегиря, летом вытащила из пруда котёнка, подкармливала беспризорных щенков и разговаривала со старой кобылой так ласково, словно та могла понять каждое слово. Богдан, увидев однажды птицу в её ладонях, скривился:
— Сама ходишь в обносках, а ещё всякую живность спасаешь.
Мирослава не ответила. Она лишь прикрыла снегиря ладонью от ветра. Жалость к слабому была, пожалуй, единственным богатством, которым в этом доме никто не мог распоряжаться вместо неё.
Той осенью беда пришла уже к самим Левченко. Степан Михайлович начал быстро сдавать. Сначала появилась усталость, затем мучительный кашель и жар. Он пытался по-прежнему выходить во двор, проверять поля и отчитывать работников, но всё чаще опускался на лавку возле крыльца и тяжело дышал, глядя за дальний край пашни. Однажды Мирослава заметила в его глазах слёзы. Она хотела пройти мимо, однако хозяин неожиданно позвал:
— Мирославушка, подойди.
Никогда прежде он не произносил её имя так мягко. Девушка остановилась. Степан Михайлович долго смотрел на неё, и его губы дрожали, будто за ними теснились слова, которым не хватало решимости выйти наружу. Но во двор въехала телега с работниками, поднялся шум, кто-то окликнул хозяина. Он вздрогнул, отвернулся и устало махнул рукой.
— Ступай. Потом поговорим.
К зиме болезнь уложила его в постель. Приглашённый врач прописывал лекарства, но после каждого осмотра выходил из комнаты с таким лицом, что надежда таяла быстрее снега у печи. Галина Остаповна посылала людей за другими специалистами, за редкими снадобьями, за всем, что обещало хотя бы ещё несколько месяцев. Однако сидеть возле мужа она не могла. При виде крови или приступа кашля у неё дрожали руки, и она поспешно уходила, прикрывая рот платком.
Ухаживать за больным пришлось Мирославе. Она меняла простыни, поила его с ложки, обтирала лоб, поднимала тяжёлое тело и часами сидела рядом, прислушиваясь к неровному дыханию. Делала всё спокойно, без брезгливости и жалоб. Дворовые женщины удивлялись: другая на её месте отвернулась бы от человека, который столько лет молчал, видя несправедливость. Галина Остаповна отвечала, что сирота всего лишь отрабатывает свой хлеб.
В редкие ясные часы Степан Михайлович просил Мирославу не уходить. Он брал её ладонь своей высохшей рукой и долго молчал. Однажды, когда жар немного спал, больной вдруг приподнялся и выговорил с усилием:
— Я виноват перед тобой. Черненко… твоя мать… эти поля…
Голос оборвался кашлем. Мирослава поднесла чашку, дождалась, пока он сделает несколько глотков, и наклонилась ближе.
— Что вы хотите сказать, Степан Михайлович?
Он закрыл глаза. Она ждала, но через минуту поняла, что больной уснул. На следующий день к нему вернулся жар, а слова о матери и земле будто исчезли из его памяти.
В другой раз он попросил найти шкатулку в одном из сундуков. В комнате их было три, и каждый оказался заперт. Мирослава спросила, где лежат ключи. Степан Михайлович посмотрел на неё растерянно, потом по его вискам покатились слёзы.
— Поздно, — прошептал он. — Всё слишком поздно. Прости старого дурака.
— За что мне вас прощать, дядюшка?
Так она назвала его впервые. Больной не ответил. Он смотрел в потолок, словно видел там прошлое, которого уже нельзя было исправить. Мирослава просидела рядом до рассвета, но больше он не произнёс ни слова о шкатулке, Черненко или земле. Тайна, к которой он пытался подвести её, снова отступила в темноту…👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» под рекламой👇👇👇
