Двери палаты Сони были распахнуты, вокруг кровати столпились врачи. Кардиомонитор издавал непрерывный монотонный звук прямой линии. Главврач Аркадий Эдуардович стоял у окна, скрестив руки на груди, с выражением, подобающим случаю скорби.
Михаил шагнул в палату. «Что вы делаете?» — его голос прозвучал как выстрел. Врачи вздрогнули.
Медсестра, державшая в руках шприц, испуганно отступила на шаг. «Михаил Борисович», — мягко начал Аркадий Эдуардович, делая шаг навстречу. «Мне очень жаль».
«Произошла остановка кровообращения. Организм не справился с интоксикацией. Мы проводили реанимационные мероприятия, но они не дали результата».
«Это конец. Примите мои…» «Отошел от нее!» — рявкнул Воронцов так, что задребезжали стекла.
Он сделал резкий знак рукой. Двое его телохранителей мгновенно оттеснили врачей от кровати, образовав живой щит. «Вы не имеете права…» — попытался возмутиться главврач, но старший охранник просто положил широкую ладонь ему на грудь, вминая белую ткань халата.
«Слушай меня внимательно, Аркадий…» Михаил подошел к врачу вплотную. Его глаза были красными от напряжения, с пиджака капала дождевая вода. «Подключите адреналин, качайте сердце, делайте непрямой массаж».
«Держите ее на аппаратах. Если, когда я вернусь, вы сдадитесь, я клянусь памятью своего сына, ты сядешь надолго. Вы все сядете».
«Работайте!» Он развернулся и выбежал из палаты. Ему нужен был только один человек в этом городе.
Внедорожник Михаила ворвался в спальный район на окраине города. Здесь не было ровного асфальта и красивых фонарей, грязь летела из-под колес, заливая обшарпанные стены старых пятиэтажек. Он знал адрес из личного дела, которое его служба безопасности собрала на Земфиру в первый же день.
Михаил вбежал в темный, пропахший сыростью и дешевым табаком подъезд. Третий этаж. Облупленная деревянная дверь.
Она была не заперта. Он толкнул створку и шагнул внутрь. Крошечная, убогая комната была погружена в полумрак.
Свет уличного фонаря с трудом пробивался сквозь грязное окно, по которому стекали потоки воды. Земфира сидела на старом диване. Она даже не сняла мокрую кофту и шаль.
Вся ее одежда насквозь пропиталась ледяным дождем. Она смотрела в одну точку перед собой, держа в руках размокшую фотографию маленькой девочки. Михаил остановился на пороге.
Контраст между его миром, где проблемы решались звонком министру, и этой холодной реальностью ударил его по нервам. Он сделал два шага вперед. Его дорогие, промокшие насквозь туфли испачкали старый половик.
Всесильный олигарх, человек, который заставлял конкурентов дрожать от одного своего взгляда, медленно опустился на колени. Прямо на грязный пол. Он опустил голову, глядя на мокрые края цыганских юбок.
«Земфира…» — голос Михаила сломался. Это был не голос генерала, не голос бизнесмена. Это был хриплый, отчаянный стон сломленного старика.
«Прости меня. Прости меня, дурака старого. Я крестик нашел».
«Это Рита украла, чтобы тебя выжить. Я все понял. Я сам все уничтожил».
Земфира не шевельнулась. Она продолжала смотреть прямо перед собой. «Девочка угасает», — Михаил поднял на нее полные слез, воспаленные глаза.
«У нее пульс останавливается. Они там стоят и ждут, пока не станет поздно. Я умоляю тебя».
«Умоляю всем святым, что у тебя есть. Не ради меня, ради нее. Вернись».
Земфира медленно повернула голову. Ее взгляд был пустым, как выгоревшая степь. Ее растоптал сын, ее унизил этот старик.
У нее не осталось моральных сил на то, чтобы снова вступать в бой. Она хотела просто сидеть здесь и ждать, пока холод не заберет ее саму. Но перед ее внутренним взором возникло бледное и исхудавшее лицо Сони.
Лицо ребенка, который утром, с огромным трудом открыв глаза, доверительно посмотрел на нее и попросил пить. Ребенка, которого прямо сейчас списывали со счетов. Обида матери была огромной, но инстинкт спасателя оказался сильнее.
Земфира глубоко, с хрипом, втянула в себя воздух. Она бережно положила фотографию дочери на стол, затем оперлась руками о колени и тяжело встала. Она не сказала Михаилу ни слова о прощении.
Не было времени на пустые разговоры. «Поехали», — коротко бросила она и шагнула к двери, обойдя стоящего на коленях олигарха. Они ворвались в клинику, как ураган.
Охрана Михаила держала оборону у палаты. Внутри один из реаниматологов ритмично давил на грудную клетку Сони, пытаясь завести остановившееся сердце, пока другой вводил препараты. Прямая линия на мониторе то прерывалась хаотичными скачками от компрессии, то снова вытягивалась в струну.
Земфира переступила порог. Ее мокрая одежда липла к телу, с шали капала вода, оставляя темные следы на чистом кафеле. Но сейчас в ее осанке не было ни капли прежней усталости.
Она выглядела как воин, вступивший на поле своего последнего, самого важного боя. «Пошли вон!» — скомандовала она так, что врач, делавший непрямой массаж сердца, инстинктивно отдернул руки. «Вы не имеете права, мы проводим реанимацию!» — закричал Аркадий Эдуардович из угла палаты.
Михаил шагнул следом за Земфирой. «Вон, я сказал!» — произнес он тихо, но с такой нечеловеческой твердостью, что медики попятились к выходу. Охрана вытеснила врачей в коридор.
Земфира развернулась к Михаилу. «И ты выйди!» — сказала она. «И запри дверь!»
«Никого не пускай! Что бы ни услышал, не входи!» Михаил молча кивнул.
Он вышел в коридор и сам потянул на себя дверь. Раздался глухой щелчок замка. Ночь вступила в свои права.
Это была самая длинная, самая страшная ночь в жизни Михаила Воронцова. Он не пошел в комнату отдыха, не сел на мягкий диван. Он сполз по стене прямо у закрытой двери палаты и сел на холодный кафельный пол…
