— Лена затянулась сигаретой. — Та, что пенсионера с больным сердцем квартирой шантажировала, угрожала убить, если не подпишет дарственную?
Галина вернулась в реанимацию и тихо пересказала разговор Ольге. Обе медсестры переглянулись, и что-то во взглядах изменилось. Когда через полчаса Людмила Васильевна попросила воды, Галина кивнула и ушла, но вернулась только через час. Капельницу ставили грубо, иглу вводили не с первого раза, и никто не извинился.
Врач Кузнецов зашел вечером, посмотрел на кардиограмму, на анализы, и его лицо оставалось непроницаемым.
— С сердцем у вас теперь на всю жизнь проблемы, — говорил он сухо, без тени сочувствия. — Второй группы инвалидности не избежать. Повезло, что вы вообще выжили.
Людмила Васильевна лежала и смотрела в потолок, где виднелись темные разводы от старой протечки. Она думала о сыне, о квартире, которую так и не получила, о двух ночах в камере, где на нее выливали суп и называли гадиной. И впервые за много лет ей стало по-настоящему страшно.
Максим стоял у подъезда дома тестя уже два часа. Дождь лил как из ведра, куртка промокла насквозь, ботинки хлюпали. Он курил одну сигарету за другой, набирался смелости подняться, но каждый раз, когда рука тянулась к двери, что-то внутри сжималось от страха.
Наконец, он поднялся на пятый этаж, остановился у двери, за которой слышался тихий голос телевизора. Максим вытер лицо рукавом, провел ладонью по волосам и нажал на звонок.
Дверь открыл Петр Николаевич. Он был в домашних штанах и старой рубашке, в руках держал газету. Когда он увидел зятя, лицо его не изменилось, только глаза стали холоднее.
Максим упал на колени прямо на лестничной площадке. Слова вырывались сами сквозь комок в горле, сквозь слезы, которые он больше не мог сдержать.
— Петр Николаевич, я всё понял. Я виноват. Отпустите ситуацию, прошу вас. Я же пропаду. Мать в больнице с инфарктом. Я без работы, меня нигде не берут.
Петр Николаевич стоял и смотрел на него сверху вниз. Тридцать секунд он молчал, и в этой тишине Максим слышал только стук собственного сердца и шум дождя за окном на лестничной клетке.
— Ты поднял руку на мою дочь, — голос Петра Николаевича был ледяным. Каждое слово падало как камень. — Обворовывал её три года. Твоя мать угрожала убить меня. И ты думаешь, что можно просто попросить прощения?
— Петр Николаевич, я…
— Убирайся, — Петр Николаевич указал на лестницу. — Пока я не передумал и не сделал так, чтобы ты вообще из дома не выходил. У меня есть такая возможность, поверь.
Максим поднялся с колен, пошатываясь. Он спустился по лестнице, вышел на улицу, где дождь лил ещё сильнее. Он шёл по мокрым улицам, не разбирая дороги, и понимал, что всё кончено. Что той жизни, которая была ещё неделю назад, больше нет. И не будет никогда.
Вера пришла в юридическую консультацию на улице Соборной через три дня после того, как отец выгнал Максима с лестничной площадки. Адвокат Елена Викторовна Самойлова встретила её в небольшом кабинете на третьем этаже, где пахло кофе и старыми бумагами. Женщина лет сорока пяти в строгом костюме с внимательными серыми глазами выслушала историю Веры молча, изредка делая пометки в блокноте.
— Ваш отец мне уже звонил, всё объяснил, — Елена Викторовна отложила ручку, посмотрела на Веру спокойно и серьёзно. — Будем подавать на развод и алименты одновременно. У нас есть все основания требовать компенсацию морального ущерба. Систематическое присвоение вашей зарплаты, психологическое давление, рукоприкладство.
Вера сидела и слушала, как адвокат перечисляет пункты будущего иска, и с каждым словом чувствовала, как внутри что-то меняется. Три года она жила в страхе, три года считала себя виноватой во всём, что происходит. А сейчас эта спокойная женщина говорила ей, что она имеет право требовать, имеет право защищаться.
— Компенсация морального ущерба — 300 тыс, — Елена Викторовна записала цифру на листе бумаги, подчеркнула дважды. — Алименты — одна треть дохода на ребенка. Плюс я запрошу справки из вашего банка, докажем, что он забирал вашу зарплату. Это усилит нашу позицию.
Через неделю Вера подала документы в суд. Максиму пришла повестка на адрес общей квартиры, которую он уже почти не посещал. Он прочитал её, сидя на продавленном диване в съёмной комнате общежития, и понял, что это конец…
Обсуждение закрыто.