Арсений достал из внутреннего кармана пиджака сложенный лист бумаги и протянул ей. Медицинское заключение годичной давности, испещренное печатями и подписями: несовместимость по системе Human Leukocyte Antigens.
— Я сдавал анализы первым, еще когда маме поставили диагноз. Думаешь, я бы просил тебя, если бы мог сам? Думаешь, я не отдал бы ей обе почки, если бы это было возможно?
Она смотрела на убористые строчки, на непонятные аббревиатуры и цифры, на латинские термины, которые ничего для нее не значили, и верила. Потому что хотела верить, потому что не умела иначе, потому что вся ее жизнь была построена на вере в то, что люди в глубине души добры и не способны на настоящее зло. Арсений никогда бы не попросил ее о таком, если бы существовал другой выход. Он любит ее, разве нет? Разве можно два года притворяться?
Три дня он не отступал, не давая ей времени подумать, взвесить, посоветоваться хоть с кем-нибудь. Приносил кофе в постель, гладил по голове, говорил правильные слова правильным голосом, обнимал так крепко, что она забывала о страхе.
— Ты станешь частью семьи по-настоящему, — шептал он ночью в темноте спальни. — Не просто штамп в паспорте, а кровь и плоть. Мама будет любить тебя как родную дочь, я клянусь тебе. А после операции мы улетим на Мальдивы, только ты и я, на целый месяц. Ты заслужила. Ты заслуживаешь всего самого лучшего.
Арина представляла себе благодарную улыбку Аллы Михайловны, представляла, как свекровь впервые обнимет ее без напряжения и холода, скажет «спасибо, дочка», и страх перед скальпелем отступал, съеживался, становился незначительным. Она так долго мечтала о семье, так отчаянно хотела быть нужной, принадлежать кому-то, и вот появился шанс доказать свою ценность — не словами, которые ничего не стоят, а делом, жертвой, кровью.
— Хорошо, — сказала она на третий день, и собственный голос показался ей чужим и далеким. — Я согласна.
Арсений крепко прижал ее к себе, зарылся лицом в ее волосы, и она не увидела, как дрогнули его губы в торжествующей улыбке.
Накануне операции Арина подписывала документы в кабинете заведующего отделением. Стопка бумаг росла и росла: информированное согласие, отказ от претензий, протоколы и акты, каждый со своим номером и печатью. Голова гудела от бессонницы, строчки расплывались перед глазами, сливаясь в серую мешанину.
— Вот здесь еще, — Арсений ткнул пальцем в очередной пункт, и голос его звучал буднично, деловито. — Стандартная формальность на случай форс-мажора, такое во всех больницах требуют.
Арина прочитала, не вникая в смысл: что-то о возможности использовать орган для другого пациента, если основной реципиент по медицинским показаниям окажется непригоден. Какая разница, какой форс-мажор? Она хотела только одного: чтобы все закончилось, чтобы наступило завтра, послезавтра, неделя спустя, когда швы затянутся и боль уйдет, а свекровь посмотрит на нее по-новому, с благодарностью и теплом. Ручка скользнула по бумаге, оставляя размашистую подпись. Готово.
Утром ее везли по коридору на каталке, и лампы над головой сливались в сплошную белую полосу, пульсирующую в такт сердцебиению. Арсений шел рядом, держа ее за руку.
— Я буду ждать, — сказал он у дверей операционной, наклоняясь для поцелуя. — Как только проснешься, я рядом. Первое, что увидишь — мое лицо. И потом сразу Мальдивы, слышишь? Как только встанешь на ноги.
Она хотела ответить, сказать что-то важное, что-то, что давно носила в себе, но санитар уже толкнул каталку вперед. И последнее, что Арина запомнила перед тем, как наркоз накрыл ее ватным облаком, было его лицо в проеме закрывающихся дверей. Такое родное и любимое, такое бесконечно дорогое.
Очнулась она в другом мире. Потолок над головой был не белым, а серым, с неровными разводами старой побелки. Вместо отдельной палаты с видом на сосны, которую обещал Арсений, — четыре кровати в ряд. Вместо тишины и покоя — надрывный кашель соседки у окна, скрип панцирных сеток и бормотание телевизора, по которому шла какая-то викторина. Боль в левом боку накатывала волнами, густая и тяжелая, с каждым вдохом разрастаясь до невыносимой, заполняя собой все тело. Арина попыталась пошевелиться, но тело не слушалось, мышцы отказывались повиноваться. Под рукой нащупала дренажную трубку, уходящую куда-то под толстую марлевую повязку, и от этого прикосновения к чужеродному предмету в собственном теле затошнило.
Где Арсений?
Обсуждение закрыто.