Дверь открылась, и вошла Арина в белом костюме — спокойная и холодная, как мартовский лед на реке. Она молча бросила на пол папку, и фотографии разлетелись по линолеуму: Яна с Тимуром в ресторане, в машине, у подъезда его дома, выписки о переводах украденных денег, медицинское заключение о сроке беременности и группе плода.
Арсений схватил снимки. Его лицо исказилось, побагровело.
— Ребенок не мой…
— Третья группа крови, — произнесла Арина без выражения. — У тебя первая. Элементарная генетика, школьный курс биологии.
Он ударил Яну наотмашь по лицу с такой силой, что она отлетела к стене. Она упала на пол и закричала, срываясь на визг:
— Ты идиот! Твоя мать — старая карга! Я ненавижу вас обоих! Всегда ненавидела!
Тогда Арина достала телефон и включила запись с того ужина. Голос Арсения заполнил палату, отражаясь от стен. «Яна — обуза, ребенок — ошибка». «Мать отправлю в дом престарелых — надоела со своими болячками».
Алла Михайловна, прикованная к диализному аппарату, опутанная трубками и проводами, слышала каждое слово. Ее сын, тот, ради которого она унижала Арину, требовала чужую почку, разрушала чужую жизнь, планировал сдать ее в богадельню, избавиться как от надоевшей мебели. Мониторы начали тревожно пищать, цифры на экранах заметались. Старуха захрипела, потянула костлявую руку к Арине, цепляясь за воздух.
— Помоги… дочка… умоляю…
Арина подошла к кровати и посмотрела на эту руку — ту самую, что махала презрительно, когда свекровь называла ее детдомовской нищенкой и использованным товаром.
— Моя почка была даром любви. Я отдавала ее матери — той матери, которую потеряла в девять лет на трассе в аварии. Вы мне не мать, Алла Михайловна. Вы человек, который приказал сыну развестись со мной, пока я лежала в реанимации после операции, истекая кровью и не зная, выживу ли.
Монитор взорвался истеричным писком, переходящим в сплошную линию. Арсений рыдал на полу, размазывая слезы по лицу. Сердце Аллы Михайловны остановилось не только от почечной недостаточности, но и от предательства собственного сына, услышанного ее собственными ушами в последние минуты жизни. Арина развернулась и вышла из палаты, не оглядываясь на крики и суету за спиной.
Арест произошел через два дня, на похоронах матери. Церемония на кладбище была жалкой: несколько дальних родственников, которые пришли из чувства долга, и персонал ритуальной службы, равнодушно выполнявший свою работу. Новости о банкротстве и уголовном деле разлетелись по городу мгновенно, превратив Россинских в прокаженных, от которых все шарахались. Яну задержали накануне в аэропорту при попытке улететь в Дубай с чемоданом наличных: статья 160, «Присвоение и растрата в особо крупном размере».
Когда батюшка закончил отпевание и могильщики начали опускать гроб в мерзлую землю, к Арсению подошли двое в штатском с каменными лицами. Наручники защелкнулись на запястьях прямо у свежей могилы под взглядами немногочисленных свидетелей. Его вели к служебной машине, когда он заметил черный «Мерседес» представительского класса на аллее кладбища, в тени старых берез. Тонированное окно опустилось на несколько сантиметров. Там, в солнцезащитных очках, несмотря на пасмурный день, сидела Арина. Она смотрела на него без злорадства, без торжества, без видимых эмоций. Просто смотрела, как на законченную картину, как на закрытую главу. Окно плавно поднялось. Машина тронулась и исчезла за поворотом аллеи.
Год спустя Арина стояла на кладбище перед двумя скромными надгробиями из серого гранита. Она положила белые лилии на могилы родителей — теперь ухоженные, с подстриженной травой и свежими цветами в вазах, и тихо заговорила, рассказывая о том, как изменилась ее жизнь за этот год. О том, что теперь помогает людям, попавшим в похожую ситуацию, оплачивает лечение для тех, кто не может себе его позволить, нанимает адвокатов для тех, кого пытаются обмануть так же, как обманули ее…
Обсуждение закрыто.