Я замер, занеся кулак для очередного удара. Вадим лежал подо мной, захлебываясь грязью. Он был сломлен, уничтожен. Я тяжело дышал, чувствуя, как кровь стучит в висках. Я медленно поднялся, вытирая разбитые костяшки о штаны. Вадим попытался отползти, перебирая ногами по скользкой плитке, но тут из темноты вынырнул Бык. Он выглядел жутко, весь в угольной пыли, но с торжествующей улыбкой. Он наступил Вадиму на грудь, вдавливая его обратно в грязь.
— Чисто, командир, — прогудел Бык. — В доме всё тихо, Султанов заперся в кабинете, визжит, вызывает своих адвокатов, но связи-то нет. Охрана кто лёг, кто сбежал. Мы победили.
Я не ответил. Я подошёл к Кате. Она сидела у будки, дрожа от холода и шока, и смотрела на меня так, словно видела бога. Я опустился перед ней на колени, достал из кармана мультитул и, подсвечивая фонариком, начал разбирать замок ошейника. Теперь, когда пульт был бесполезен, я мог просто выкрутить болты.
— Потерпи, маленькая, — шептал я, работая отверткой, — потерпи, сейчас сниму.
Механизм поддался с тихим щелчком. Тяжёлый ошейник раскрылся и упал в грязь, освобождая её шею. Катя глубоко вдохнула, потрогала красную полосу на коже и, не веря своему счастью, бросилась мне на шею. Она плакала навзрыд, и я плакал вместе с ней, впервые за много лет позволив себе слёзы. Мы сидели в грязи под проливным дождём, брат и сестра, выжившие в аду. Но дело было не закончено.
Я поднял голову и посмотрел на Быка, который держал Вадима. Тот уже не пытался вырваться, он лежал с закрытыми глазами, надеясь, что это кошмарный сон.
— Тащи его сюда, — сказал я Быку, и мой голос был холоден как лёд.
Бык легко поднял Вадима за шиворот и швырнул его к моим ногам. Я поднял с земли ошейник, который только что снял с сестры. Он был тяжёлым, пропитанным страхом и болью.
— Что? Что ты делаешь? — прохрипел Вадим, разлепив заплывший глаз. — Серёга, не надо, мы же родственники, я всё отдам, деньги, дом!
Я молча подошёл к нему, перевернул его и заломил руки. Затем взял ошейник и защёлкнул его на шее Вадима. Щелчок замка прозвучал как приговор. Я поднял ржавую цепь, другой конец которой всё ещё был приварен к будке, и проверил её на прочность. Она держала крепко.
— Добро пожаловать домой, родственник, — сказал я, глядя на него сверху вниз. — Теперь это твоё место.
Вадим завыл, осознав, что произошло. Он дёргал цепь, царапал ошейник ногтями, но кожа была толстой, а замок надёжным. Он оказался там, куда сам посадил мою сестру. Справедливость восторжествовала, но это было только начало.
— Бык, веди Султанова, — скомандовал я, поднимая Катю на руки. — Суд только начинается.
Мы зашли в дом, оставив Вадима выть на улице под ледяным дождём. Я нёс Катю на руках, как самую драгоценную ношу в мире, чувствуя, как её тело сотрясает мелкая дрожь. Она была лёгкой, слишком лёгкой для своих лет, почти невесомой. Мы прошли через разгромленную гостиную, где ещё недавно пировала элита, а теперь валялись осколки бокалов, перевёрнутые столы и связанные охранники, за которыми присматривал Волков. Он сидел на подоконнике, держа автомат на коленях, и курил. Увидев нас, он молча кивнул и указал стволом на массивную дубовую дверь в конце коридора. Это был кабинет отца, который новые хозяева превратили в свой штаб.
— Султанов там?
