— Его голос сорвался на фальцет. Он подбежал к Игнату, пытаясь преградить ему путь.
— Вы не можете здесь парковаться. У нас частное мероприятие. Уберите автобус, вы загораживаете выезд гостям! Лукерья уже стояла на крыльце, вцепившись в перила. Ее лицо даже в этом мертвенном свете казалось белее мела. Она поняла. Инстинкт аферистки подсказал ей, что это не просто рабочие. Игнат остановился.
Он смерил Трофима взглядом, в котором не было ни злости, ни сочувствия. Только усталая решимость. — Мы не паркуемся, Трофим, — произнес Игнат громко, так, чтобы слышали все. Его бас прокатился над лужайкой, заглушая шепот гостей.
— Что значит не паркуетесь? Это частная собственность! Я сейчас вызову охрану поселка! — взвизгнул мой сын. Игнат медленно открыл папку и достал тот самый документ с печатью, который мы подписали утром. Он развернул его перед лицом Трофима, как щит.
— Охрану вызывать не нужно. Документы у нас в порядке. — Игнат сделал шаг вперед, вынуждая Трофима отступить. — Со вчерашнего дня этот дом больше не принадлежит вашей матери. Она пожертвовала его фонду помощи бывшим заключенным.
По толпе гостей пробежал вздох. Кто-то уронил бокал. Звон стекла прозвучал как выстрел. — Что? — Трофим застыл, глядя на бумагу бессмысленным взглядом. — Мама!.. Пожертвовала? Кому?
— Нам. — Игнат кивнул на своих парней, которые уже деловито замеряли рулеткой ширину ворот, чтобы пронести двухъярусные кровати. — Мы здесь живем теперь, Трофим. — Игнат улыбнулся, но глаза его оставались холодными. — Согласно уставу фонда, здесь будет общежитие. Парни, заноси! — скомандовал он, махнув рукой.
— Начинаем с гостиной. Там места много, коек двадцать встанет. А «Бентли» с проезда лучше уберите. Мешает разгрузке цемента. Слова Игната повисли в ледяном воздухе, тяжелые и неотвратимые, как бетонная плита, сорвавшаяся с крана. На секунду воцарилась абсолютная, звенящая тишина, в которой было слышно только тяжелое дыхание двенадцати крепких мужчин и далекий лай собаки.
А потом эту тишину разорвал визг. — Вон отсюда! Лукерья слетела с крыльца, путаясь в подоле своего вишневого платья. Ее лицо перекосилось, маска светской дамы треснула, обнажив оскал рыночной торговки.
— Убирайтесь! Это частная территория! Я вызову полицию! Я вас всех засужу! Она подлетела к Игнату, замахиваясь на него рукой с длинными хищными ногтями, но он даже не шелохнулся.
Он стоял, широко расставив ноги, спокойный, как скала, о которую разбиваются грязные волны. — Вызывать полицию — ваше право, гражданка, — пророкотал он, не повышая голоса. — Только у них к вам, боюсь, возникнет больше вопросов, чем к нам. У нас документы на собственность. А у вас?
Игнат медленно, с нарочитой аккуратностью, достал из кармана куртки тот самый конверт, который курьер привез днем. Тот самый конверт, который Трофим небрежно бросил на тумбочку. — Трофим, — Игнат протянул конверт моему сыну. — Это уведомление о выселении. Ты сам за него расписался сегодня, в четырнадцать часов тридцать минут. Твоя подпись?
Трофим, белый как полотно, дрожащими руками взял конверт. Он смотрел на него так, будто держал ядовитую змею. — Я… я думал, это доставка… — пролепетал он.
— Думать надо было раньше, — отрезал Игнат. — Согласно закону, у вас есть двадцать четыре часа на то, чтобы освободить помещение от личных вещей. Всё, что останется после этого срока, переходит в собственность фонда и будет использовано для нужд общежития. Время пошло.
Игнат демонстративно посмотрел на свои наручные часы, а затем кивнул своим парням. — Работаем, мужики. Начинаем демонтаж барной стойки, там встанут двухъярусные кровати. Картины со стен снять, сложить аккуратно на газоне.
Бритоголовые парни двинулись к дому единым фронтом. Гости, видя эту неумолимую силу, в панике шарахнулись в стороны, прижимая к груди сумочки и бокалы. Кто-то побежал к своим машинам, кто-то просто застыл в ступоре.
Я поняла: пора. Я открыла дверь машины и шагнула на гравий. Мороз сразу же обжег лицо, но этот холод был мне приятен. Он отрезвлял. Я поправила воротник черного пальто и медленно пошла к воротам.
Я не пересекла черту. Я остановилась ровно у почтового ящика, на границе участка. Теперь это была чужая земля. Земля фонда. Я уважала границы — и на чертежах, и в жизни. Трофим увидел меня первым. В свете прожекторов, бьющих из окон дома, я, должно быть, выглядела как призрак…
