Бездомную женщину, которая украла у меня семью, чтобы обеспечить себе теплую старость за мой счет.
Она стояла сейчас посреди зала, кутаясь в меховую накидку, и кричала на прислугу, требуя проверить отопление. Она дрожала. Но не только от холода, который я нагнала в дом. Она дрожала от страха, что ее карточный домик рассыплется. Она не знала, что фундамент уже взорван.
На экране я увидела, как Трофим подошел к ней, обнимая за плечи, успокаивая. Он выглядел растерянным. Он думал, что это просто технический сбой. Он всё еще верил, что живет в своем доме со своей богатой тещей, которая скоро подарит внуку квартиру в Липках.
Бедный, наивный мальчик. Он даже не подозревал, что кормит человека, который утянет его на дно. Я почувствовала, как внутри меня что-то закалилось. Если до этого момента у меня и были сомнения — может, я слишком жестока? может, стоило просто поговорить? — то теперь они испарились. Разговаривать с паразитами бесполезно.
Их нужно выводить. Я перевела взгляд на часы. Время шло. Автобус фонда «Второй шанс» уже наверняка выехал из гаража. — Ты хотела жить красиво, Лукерья? — прошептала я экрану. — Ты хотела скрыть свою бедность? Что ж…
Сегодня вечером твоя тайна станет достоянием общественности. Ирония в том, что ты сама пригласила зрителей на свою казнь. Я закрыла крышку ноутбука. Пора было собираться. Я не могла пропустить финал этой пьесы. Я должна была видеть их лица, когда маски будут сорваны.
Я пошла в гардеробную. Мне нужно было что-то строгое, черное. Траур по их иллюзиям. Я остановила машину в тени высокой туи, метрах в пятидесяти от ворот. Мотор стих, и я опустила стекло, впуская морозный воздух.
Отсюда мой стеклянный куб был виден как на ладони. И зрелище это было, надо признать, сюрреалистичным. Из-за моих настроек освещения дом сиял мертвенно-бледным, хирургическим светом, разрезая уютные сумерки поселка.
Сквозь панорамные окна я видела гостей. Они напоминали замерзших манекенов в витрине дорогого бутика. Женщины в вечерних платьях кутались в шали и пиджаки своих спутников. Мужчины переминались с ноги на ногу, делая вид, что плюс пятнадцать в помещении — это последний писк европейской моды на свежесть.
Лукерья металась между ними, как раненая птица. На ней было тяжелое бархатное платье цвета переспелой вишни и меховое манто, которое она не снимала. Я видела, как она насильно впихивает бокалы с шампанским в руки дрожащим гостям, громко смеется, запрокидывая голову, и что-то активно рассказывает, пытаясь отвлечь их от того факта, что изо рта у них идет пар.
Это был театр абсурда. Пир во время ледникового периода. Внезапно музыку, которая едва доносилась до улицы, перекрыл надсадный рев двигателя. Это был не мягкий рокот «Мерседеса» или «Бентли», к которому привыкли жители этого поселка.
Это был кашель старого, уставшего дизеля. К воротам, скрипя тормозами, подъехал автобус. Это был старый желтый «Богдан», с ржавыми подтеками по бортам. На его боку краской через трафарет был нанесен логотип: две руки, разрывающие цепи, и надпись крупными буквами — ФОНД «ВТОРОЙ ШАНС».
Автобус остановился прямо поперек въезда, заблокировав полированный внедорожник какого-то чиновника. Двери с шипением распахнулись. Музыка в доме стихла. Гости, радуясь поводу покинуть «холодильник», потянулись к окнам и на веранду.
Первым из автобуса вышел Игнат. Он был в своей неизменной кожаной куртке с папкой под мышкой. Спокойный, как скала. За ним, грохоча ботинками по асфальту, начали высаживаться его подопечные. Двенадцать человек. Это были не те люди, которых привыкли видеть на фуршетах в этом районе.
Крепкие мужчины с лицами, на которых жизнь оставила глубокие шрамы. Бритоголовые, в рабочих комбинезонах, испачканных известкой и краской. На предплечьях многих из них синели татуировки: перстни, купола, готические шрифты. Они выгружались деловито, без суеты.
Один вынес алюминиевую стремянку. Двое других тащили тяжелые ящики с инструментами. Четвертый, огромный детина с перебитым носом, легко закинул на плечо кувалду. Они не смотрели на ошарашенных гостей в смокингах. Они смотрели на дом. Как на объект. Как на работу.
Калитка распахнулась, и навстречу им выбежал Трофим. Он был без пиджака, в одной рубашке, и от холода или от ужаса его трясло. — Эй! Вы кто?
