Лукерья. Его теща. Женщина, которая ни дня в своей жизни не работала на стройке, которая считает, что культура — это наличие дорогой сумки, а интеллект — это умение громко смеяться над глупыми шутками.
Она называет мои разговоры об искусстве и истории лекциями. Она говорит, что я напрягаю гостей. Конечно. Ведь на моем фоне ее пустота становится слишком очевидной. А Трофим… Мой мальчик, которого я так старалась оградить от трудностей, вырос человеком, который выбирает путь наименьшего сопротивления.
Ему проще обидеть мать, которая всё простит, чем спорить с женщиной, которая устроит скандал. В груди разлился холод. Это было не то жгучее чувство обиды, которое заставляет рыдать в подушку. Нет. Это был холод стали. Холод, который чувствуешь, когда понимаешь, что несущая конструкция здания прогнила и ее уже не спасти. Ремонт невозможен.
Нужен снос. Я посмотрела на экран. «Не обижайся». Я не обиделась. Я сделала выводы. Мои пальцы коснулись экрана, набирая ответ. Мне не нужно было много слов. Архитектура не терпит лишних деталей. «Хорошо».
Я нажала «Отправить». Экран погас. В комнате снова стало тихо, но эта тишина изменилась. Она перестала быть уютной. Она стала предгрозовой. Я встала из-за стола. Мои движения были четкими, лишенными суеты.
Я подошла к старому сейфу, который стоял в углу за шкафом, скрытый от посторонних глаз. Код замка я помнила наизусть, как помню пропорции золотого сечения. Щелк, щелк, щелк. Тяжелая дверца подалась. Внутри, среди папок с документами и старых семейных фотографий, лежала плотная папка из серой кожи.
Я достала ее и положила на стол, прямо поверх чертежа библиотеки. Я открыла папку. Внутри лежал оригинал дарственной на дом. На тот самый дом за 12 миллионов, где сейчас спали мой сын, мой внук и женщина, которая решила вычеркнуть меня из жизни моей семьи.
Я не просто подарила им дом. Я архитектор, но я дочь юриста. Я знаю, что фундамент должен быть защищен от грунтовых вод, а щедрость — от неблагодарности. Мой взгляд скользил по строкам договора. Это был не стандартный документ купли-продажи. Это был договор условного дарения с правом пользования.
Я перевернула страницу и нашла пункт 14. Пункт о доброй воле и сохранении семейных связей. Трофим, подписывая документы пять лет назад, даже не вчитывался. Он был так счастлив, так ослеплен блеском панорамных окон и системой «Умный дом», что просто ставил подписи там, где я указывала карандашом. Он доверял мне.
А я доверяла своей интуиции. Этот пункт гласил, что даритель, то есть я, Пелагея Карповна, имеет право в одностороннем порядке аннулировать дарение и отозвать право собственности в случае утраты моральной связи или проявления явного неуважения со стороны одаряемого или членов его семьи, проживающих на территории объекта. Но у этого пункта было ограничение. Срок исковой давности.
Я взяла со стола свой красный чертежный карандаш. Тот самый, которым я обычно отмечаю критические ошибки в проектах. Я обвела дату подписания договора. Это было ровно четыре года, одиннадцать месяцев и двадцать девять дней назад. Срок действия пункта — пять лет.
Я посмотрела на настенные часы. Стрелки показывали начало четвертого утра. У меня оставалось ровно двадцать четыре часа. Двадцать четыре часа, пока это право не исчезнет навсегда и дом окончательно не перейдет в их безраздельное владение.
Двадцать четыре часа, чтобы превратить этот документ из простой бумаги в оружие. Они думали, что я просто проглочу это. Что я останусь дома, буду смотреть в окно и жалеть себя. Они не понимали одного: я не строю воздушные замки. Я строю крепости.
И у каждой крепости есть потайной ход, о котором знает только архитектор. Я закрыла папку. Завтра будет долгий день. Утром я даже не подошла к зеркалу…
Обсуждение закрыто.