— Хорошо, — ответила она.
Отец взял оба чемодана и пошел к подъезду. Спина прямая. Шаг ровный. Лицо такое, что ни один встречный не догадался бы, что час назад он увидел то, что перевернуло его мнение о зяте с ног на голову.
Игорь позвонил в среду вечером около восьми. Надежда как раз убирала со стола после ужина. Мать мыла посуду, отец сидел в кресле у окна с чашкой чая и читал что-то в телефоне. Когда на экране высветилось имя мужа, Надежда на секунду замерла, потом взяла трубку и вышла в коридор. Закрыла за собой дверь, тихо, без стука. Встала у стены, прислонилась спиной и поднесла телефон к уху.
— Привет, — сказал Игорь голосом человека, который устал, но держится. — Как ты там?
— Нормально, — ответила она ровно. — Как переговоры?
— Тяжело. Поставщики тянут, никак не могут по цене договориться. Еще день-два, наверное. Устал как собака. — Он помолчал секунду. — Ты не скучаешь?
— Не скучаю, — сказала Надежда. — Ни теплее, ни холоднее обычного.
Ровно так, как разговаривала с ним последние несколько месяцев, когда между ними уже почти не осталось того, что можно было назвать настоящим разговором, а не обменом дежурными фразами, за которыми ничего не стоит. Она слушала его голос и думала о том, как легко он лжет. Без запинки, без паузы, без малейшего напряжения. Как человек, который делает это давно и уже привык.
— Ладно. Позвоню завтра. Спокойной ночи.
— Спокойной, — ответила она и нажала отбой.
Постояла в темном коридоре, держа телефон в руке. Он не спросил, как прошел ее день. Не узнал, поела ли, не случилось ли чего. Не спросил ничего. Просто поставил галочку в своем внутреннем списке обязательных действий: позвонил жене, можно закрыть вкладку.
Надежда убрала телефон в карман и вернулась на кухню.
— Он? — тихо спросила мать, не оборачиваясь от раковины.
— Он, — подтвердила Надежда и взяла полотенце.
Отец не спросил ничего. Он уже давно сделал выводы, самостоятельно и, судя по всему, окончательно. Ирина Викторовна выключила воду и повернулась к дочери. Посмотрела долго, без слов. Потом просто обняла коротко, крепко, по-матерински и отпустила. Иногда это единственное, что может сделать мать, и при этом самое нужное.
Надежда не заплакала. Не в первый раз за эти два дня и не потому, что не было причин. Просто слезы требуют отпущенного контроля, а она пока не могла себе этого позволить. Не сейчас. Она пошла в ванную, умылась, долго смотрела на себя в зеркало. Тридцать лет. Семь из них рядом с человеком, которого, как выяснялось, она не знала так, как думала. Или знала, просто не хотела складывать картину до конца, потому что боялась, что получится именно то, что получилось.
Вода стекала с лица. Из зеркала смотрела женщина с прямым взглядом и плотно сжатыми губами. Несломленная. Собирающаяся с силами.
На следующее утро, в четверг, перед тем как Надежда собралась на работу, отец попросил ее задержаться ненадолго. Они сидели на кухне вдвоем. Ирина Викторовна еще не вышла. И Станислав Алексеевич говорил ровно, как говорят о вещах важных, но не требующих лишних эмоций. Без вступлений и лишних слов.
— Квартира оформлена на тебя, — начал он.
— Это было ваше лучшее решение, — сказала Надежда. — Ваш подарок. Договор дарения, собственник только я одна.
— Игорь вписан в какие-нибудь документы по квартире? В правоустанавливающие, в ипотечные, в доверенности?
