Марина подошла ближе. Рисунок был сделан цветными карандашами. Три фигуры, держащиеся за руки, под улыбающимся солнцем. Высокий взрослый, женщина с длинными волосами и маленькая фигурка между ними. Над головой мужчины корявым детским почерком было написано одно слово: «Папа». Воздух застрял у нее в горле. Папа. Не дядя. Не Андрей. Папа.
Она отошла от кухни и пошла по внутреннему коридору. Там было несколько дверей. Открыла первую — гостевая комната, аккуратная, без следов использования. Вторую — безупречная ванная, пахнущая эвкалиптом. Третья дверь в конце коридора была заперта на ключ. Судя по размеру, это была главная спальня. Та, что должна была принадлежать Антонине Петровне.
Марина достала связку ключей из кармана, выбрала самый маленький и попробовала дрожащими пальцами. Понадобилось три попытки, чтобы попасть в замочную скважину. Но наконец ключ повернулся. Щелчок замка отозвался в ее груди как выстрел. Она открыла дверь. Запах ударил ее как пощечина. Не холодный аромат гостиной, а концентрированная вонь лекарств, спирта, дезинфицирующего средства и болезни. Тот запах, что въедается в стены комнат, где кто-то слишком долго болеет. Свет был тусклым. Плотные шторы не пропускали солнце.
Когда ее глаза привыкли, она увидела картину. Посреди комнаты на мраморном полу стояла металлическая больничная койка с боковыми ограждениями. Не деревянная кровать с красивым покрывалом, а клиническая каталка. Теперь пустая. Матрас, покрытый клеенкой, был голым. В углу торчала стойка для капельницы, как брошенный скелет. На тумбочке у кровати громоздились пустые пузырьки, сиропы, блистеры с таблетками, коробки с лекарствами. На полу лежал маленький кислородный баллон с отсоединенным шлангом.
Это была тюрьма Антонины Петровны. Марина почувствовала волну гнева и сострадания. Здесь, запертая в дорогой, но удушающей комнате, провела свои последние годы женщина, которую она хотела узнать как мать.
— Господи, Антонина Петровна! — прошептала она, слезы катились по щекам.
Но это была только половина комнаты. Помещение было очень большим и казалось разделенным на две зоны. Зона с кроватью была мрачной, почти больничной. Другая половина… Марина сделала еще несколько шагов, вытирая глаза. Когда подняла взгляд, чуть не потеряла сознание.
Стена напротив кровати не была белой. Она была выкрашена в нежно-голубой пастельный цвет и сверху донизу увешана фотографиями. Не теми же нарциссическими снимками из гостиной — это были семейные фото. На каждом был Андрей, но на этот раз не один. На каждом снимке он обнимал молодую красивую женщину с длинными распущенными волосами, без платка. Она сияла улыбкой. Рядом с Андреем — мальчик лет четырех-пяти, с глазами и улыбкой точь-в-точь как у Андрея. Были фотографии на пляже, где мальчик сидел на плечах у Андрея. Фотографии с детского дня рождения, где оба взрослых целовали мальчика в щеки. Фотографии в той самой гостиной, которую она только что прошла. Все трое на белом кожаном диване, обнявшись как идеальная семья.
А потом она увидела самую жестокую фотографию. Она была сделана в этой самой комнате. Андрей, женщина и мальчик позировали с улыбками у подножия больничной койки. За ними на матрасе лежала Антонина Петровна, худая, изможденная, с пустым взглядом. Ее тело было просто фоном, безликой декорацией для фальшивого счастья ее сына. Марина почувствовала, что мир гаснет.
Вот на этой стене был ответ на семь лет отговорок. У Андрея была другая семья. Ремонт был всего лишь процессом перестройки его собственной жизни, возведением тайного дома с другой женщиной и сыном, о котором он никогда не упоминал. Все оплачено деньгами, которые он якобы вкладывал в дом матери. А Антонина Петровна, законная хозяйка этого дома, была вынуждена наблюдать за этим, запертая напротив этой стены.
Марина, шатаясь, отступила к дверному косяку и сползла на холодный пол коридора. Она не могла плакать, не могла дышать. Не знала, сколько пролежала там. Десять минут. Час. Время потеряло форму. Наконец шок начал отступать, уступая место чему-то твердому, острому, что поселилось в центре ее груди.
Ярость. Это была уже не просто супружеская измена. Это была немыслимая жестокость. Он превратил дом и старость своей матери в декорации для своей двойной жизни. Неуверенными, но решительными движениями Марина поднялась. Она не собиралась падать в обморок или убегать. Она уже открыла эту дверь. Теперь нужно было дойти до конца.
Она снова вошла в комнату, посмотрела на пустую кровать, представляя Антонину Петровну, лежащую там, тяжело дышащую, слушающую смех по ту сторону голубой стены. Потом посмотрела на фотографии. Их было так много, и в своем счастье они были такими непристойными, что у нее сводило желудок. В порыве она начала срывать их одну за другой. Ей было все равно, что рамки разбиваются о пол. Ей нужны были доказательства. Она выйдет из этого дома не только с яростью.
Срывая большую фотографию с дня рождения, она увидела что-то на прикроватной тумбочке рядом с койкой. Ящики были закрыты. Она бросила рамку. Стекло разлетелось вдребезги. Открыла первый ящик. Еще пузырьки с витаминами и обезболивающим. Ничего похожего на серьезные лекарства для почек. Очередная ложь.
Второй ящик. Стерильные шприцы, вата, спирт. Третий был набит до отказа. Сверху лежали подгузники для взрослых. Марина остановилась на секунду. Это сдавило ей сердце. Вот как они ухаживали за самой интимной и унизительной частью болезни Антонины Петровны.
Она отодвинула подгузники. Под ними лежала школьная тетрадь в потрепанной обложке. Она узнала ее. Это была дешевая тетрадка, какие дети используют для записей. Достала ее дрожащими руками по новой причине. Открыла. На первой странице была дата трехлетней давности и дрожащий, но аккуратный почерк. Почерк пожилой женщины:
«Сегодня Андрюша сказал, что будет делать ремонт в доме. Хочет, чтобы я провела последние годы в комфорте. Храни его Господь. Какой хороший сын. Люблю его очень».
Марина сглотнула и перевернула страницу. Несколько месяцев спустя, другая запись:
«Дом получился очень красивый. Гораздо лучше, чем я думала. Но странно. Андрюша велел поставить высокий забор и говорит, чтобы я одна не выходила. Могу упасть. Слушаюсь. Ему виднее».
Записи становились все реже. Два года назад:
