плохо читаю по-арабски.
— Я знаю. Но ты учил Коран все эти недели. Я видела. Просто читай. Не только для меня. Для нас обоих.
Он открыл книгу и нашел нужную суру. Арабские буквы плясали перед глазами, но за ночи бессонных попыток он научился различать их хотя бы частично.
— Алиф. Лям. Мим, — начал он, и голос его дрогнул. — Побеждены византийцы в ближайшей земле…
Украинский акцент делал священные слова неровными, почти ломаными, но он продолжал. Постепенно дыхание выровнялось, в голосе появился ритм. Он читал о силе Аллаха, о знамениях для размышляющих. А потом дошел до аята, от которого у него перехватило горло: «Среди Его знамений — то, что Он сотворил для вас из вас самих жен, чтобы вы находили в них покой. И установил между вами любовь и милость. Поистине, в этом знамение для людей размышляющих».
Самира закрыла глаза. Напряжение начало уходить с ее лица. Морщины будто разгладились, словно многолетняя боль отступила хотя бы на несколько минут. Когда Андрей закончил, в комнате повисла тишина. Но это была не тяжелая, пугающая тишина, а умиротворенная.
— Спасибо, — прошептала она, открывая глаза. — Я не ошиблась в тебе, Андрей. Твое достоинство — вот твое настоящее богатство.
Он почувствовал, как к глазам подступают слезы, и отвернулся. Но это уже были не слезы стыда или страха. Впервые за четыре года в Катаре кто-то увидел в нем не рабочую силу, не функцию, не бедняка из чужой страны, а человека.
— Иди отдыхай, — мягко сказала Самира. — Завтра у нас будет много работы.
На следующее утро мир Андрея изменился окончательно. Самира вызвала его не для проверки кондиционеров и не для подписи под очередным документом. В кабинете, залитом утренним светом, она показала ему фотографии невзрачного одноэтажного здания на окраине Дохи, затерянного среди мастерских и складов.
— Это фонд «Дар Аль-Аман», — сказала она. — Моя тайна. А теперь и твоя.
— Что это за место?
