— мысленно спрашивал он. Но ответа не было.
Он вспомнил, как она умирала от рака, как до последнего дня держала его за руку и шептала: «Живи, Петя. Живи за нас двоих. И найди себе кого-то, кто наполнит твою жизнь смыслом». И он нашёл. Он нашёл этот смысл в маленьком, умирающем младенце. Но теперь этот смысл был потерян. Миша отрёкся от него. И Пётр Андреевич понимал, что заслужил это.
Григорий Иванович сидел напротив, прямой, как на параде, но сжатые на коленях кулаки выдавали внутреннее напряжение. Он думал о своей дочери, об Анне. Какой она была! Весёлой, упрямой, с ямочками на щеках, когда смеялась. Она мечтала стать журналистом, путешествовать по миру. А вместо этого — ранняя нелепая смерть в девятнадцать лет. Он винил себя. Может, был слишком строг с ней, может, недодал любви, внимания. А теперь вот внуки. Один вырос в роскоши, но с вечной тенью горя в доме. Другой — в любви и заботе, но во лжи. Какая из этих судеб была горше?
Денис ходил по комнате из угла в угол, как тигр в клетке. Его переполняли эмоции. Гнев на Петра Андреевича, который всё ещё не утихал, обида за себя, за своё одинокое детство. И странная, непонятная тяга к этому новому, внезапно обретённому брату. Он хотел выломать дверь, ворваться к нему, накричать, потребовать ответов и одновременно обнять, утешить, сказать, что они теперь вместе, что они семья. Эта двойственность разрывала его на части.
Около полуночи Пётр Андреевич поднялся.
— Я больше не могу, — сказал он глухо. — Это невыносимо.
Он подошёл к двери комнаты Миши и тихо постучал.
— Миша, сынок, прошу тебя, открой. Давай поговорим.
За дверью тишина.
— Миша, я умоляю тебя! — голос Петра Андреевича сорвался. — Не молчи. Накажи меня. Накричи, ударь, только не молчи.
Тишина. Пётр Андреевич опустился на колени перед дверью и прижался к ней лбом.
— Я знаю, что виноват, — прошептал он, и слёзы, которые он сдерживал весь вечер, покатились по его щекам. — Я готов на всё. Хочешь, я уйду, исчезну из твоей жизни навсегда. Хочешь, я пойду в полицию и во всём признаюсь. Я отсижу свой срок. Только скажи, что мне делать.
Он плакал, не стыдясь своих слёз. Старый сломленный человек, потерявший всё. Григорий Иванович и Денис смотрели на него, и даже в сердце Дениса что-то дрогнуло. Он увидел не преступника, не вора, а просто несчастного отца, раздавленного горем.
И тут за дверью послышался звук. Тихий, едва различимый. Словно что-то упало. Потом ещё один глухой удар.
— Миша! — крикнул Пётр Андреевич, вскакивая на ноги. — Миша, что с тобой?
Он начал дёргать ручку, но дверь была заперта.
— Миша, открой!
В ответ — тишина. Но теперь эта тишина была другой, зловещей.
— Сердце! — прошептал Пётр Андреевич, и его лицо стало белым, как мел. — У него слабое сердце. Стресс… Он мог…
Он бросился к двери, пытаясь выбить её плечом. Но старая дубовая дверь не поддавалась.
— Отойди! — крикнул Денис.
Он разбежался и с силой ударил в дверь ногой. Дерево затрещало. Ещё удар. Замок с хрустом вылетел, и дверь распахнулась.
Миша лежал на полу без сознания. Рядом валялся перевёрнутый стул и разбросанные по полу эскизы. Его лицо было бледным, губы — синюшными.
Пётр Андреевич оттолкнул всех и бросился к сыну. Его врачебные инстинкты сработали мгновенно, вытеснив панику и отчаяние. Он прижался ухом к его груди.
— Пульс нитевидный, — отрывисто бросил он, — дыхание поверхностное.
— Скорую! Быстро!
Григорий Иванович уже набирал номер на своём мобильном. Денис застыл в дверях, с ужасом глядя на своего неподвижного брата. Пётр Андреевич расстегнул Мише рубашку, начал делать непрямой массаж сердца, искусственное дыхание. Он действовал чётко, быстро, как автомат. Но в его глазах застыл неподдельный ужас. Он, который спас его от смерти восемнадцать лет назад, сейчас мог потерять его из-за своей собственной лжи. Это была самая страшная ирония его жизни.
— Держись, сынок, — шептал он, склонившись над Мишей. — Держись, мой мальчик. Папа здесь. Папа с тобой.
Он больше не боялся называть себя отцом. В этот критический момент все условности, вся ложь отступили. Осталась только одна всепоглощающая сила — любовь отца к своему ребёнку. И эта любовь была единственной правдой в этом разрушенном мире.
Сирена скорой помощи ворвалась в ночную тишину улицы, и её мигающий синий свет заплясал на стенах старой квартиры, превращая драму в зловещий спектакль. Санитары действовали быстро и слаженно. Мишу, бледного и безвольного, уложили на носилки, подключили к аппаратам. Пётр Андреевич, не отходивший от него ни на шаг, отрывисто давал им указания, называя диагноз, перечисляя лекарства, которые принимал Миша. Его профессионализм, вернувшийся в самый критический момент, вызывал уважение. Он снова был врачом, борющимся за жизнь.
— Я еду с ним, — твёрдо сказал он, когда носилки выносили из квартиры.
— Только один сопровождающий, — буркнул врач скорой.
Пётр Андреевич посмотрел на Григория Ивановича.
— Езжайте вы, — сказал старый полковник. — Вы нужнее. Мы с Денисом приедем следом на такси.
Двери скорой захлопнулись, и машина, взвыв сиреной, умчалась в ночь. Денис и Григорий Иванович остались одни в чужой, внезапно опустевшей квартире. Денис подошёл к тому месту, где лежал его брат. На полу валялись листы бумаги — эскизы, которые Миша уронил, когда падал. Денис наклонился и поднял один из них.
Это был портрет. Портрет Петра Андреевича. Старый врач был изображён сидящим в своём кресле с книгой в руках. Но поразительным было не сходство. Миша сумел передать не только черты лица, но и душу. Во взгляде нарисованного Петра была и усталость, и мудрость, и бесконечная глубокая нежность. Это был взгляд отца, смотрящего на своего сына. Денис перевернул лист. На обороте карандашом было написано: «Самый лучший папа на свете. С днём рождения!».
Что-то внутри Дениса надломилось. Вся его ярость, вся его обида вдруг показались мелкими и незначительными перед лицом этой простой детской любви и той трагедии, которая только что разыгралась на его глазах.
Он посмотрел на своего деда. Григорий Иванович стоял у окна, глядя вслед уехавшей скорой, и его плечи были опущены. Впервые в жизни Денис видел своего несгибаемого деда-полковника таким уязвимым.
— Он любит его, — тихо сказал Денис. — Этот Волков, он по-настоящему любит Мишу.
— Да, — так же тихо ответил Григорий Иванович, — любит. Может быть, даже сильнее, чем я любил свою Анну.
Больница встретила их стерильной тишиной и запахом лекарств. Мишу увезли в реанимацию. Петра Андреевича туда не пустили. Он сидел на жёсткой скамье в коридоре, вперив взгляд в закрытую дверь, и его лицо было серым, как больничные стены.
Григорий Иванович и Денис сели рядом. Три мужчины, ещё утром бывшие врагами, теперь были объединены общей тревогой. Они просидели так несколько часов. Никто не говорил ни слова. Каждый думал о своём. Пётр молился, впервые за много лет. Он просил Бога не о себе, а о мальчике, который лежал за этой дверью. Григорий Иванович вспоминал, как держал на руках новорождённого Дениса, такого же крошечного, как тот, второй, которого он считал умершим. А Денис? Денис думал о брате, которого он только что нашёл и мог тут же потерять.
Наконец дверь реанимации открылась, и вышел врач. Молодой, уставший, но с ясным взглядом.
— Вы родственники Михаила Волкова?
Обсуждение закрыто.