Этот вопрос он задавал каждый год в свой день рождения. И каждый год Петр Андреевич рассказывал одну и ту же историю. Историю, которую он сочинил много лет назад, смешав правду и вымысел.
— Она была художницей, как и ты, — начал он, и голос его стал глуше. — Очень талантливой. Она любила рисовать небо, особенно перед грозой. Говорила, что в нем больше всего драматизма. И она была… светлой, как будто светилась изнутри.
Он рассказывал о вымышленной Кате, которую якобы встретил на выставке, об их любви, о ее внезапной болезни, которая унесла ее жизнь сразу после родов. Он врал, глядя в чистые глаза своего сына, и ненавидел себя за эту ложь.
Но он не мог иначе. Правда была слишком жестокой. Как объяснить ему, что его настоящая мать умерла, дав ему жизнь, а он, Петр, украл его у родной семьи?
— Она бы гордилась тобой, Миша, — закончил он. — Очень бы гордилась.
Миша помолчал, задумчиво глядя в окно.
— Жаль, что у меня не осталось ни одной ее фотографии, — тихо произнес он.
Петр Андреевич опустил глаза, не в силах выносить его доверчивый взгляд.
После завтрака наступил момент для подарка. Петр Андреевич достал из кармана бархатную коробочку.
— Это тебе, — сказал он, протягивая ее сыну. — Это принадлежало твоей бабушке, моей маме.
Миша осторожно открыл коробочку. На темном бархате лежал старинный серебряный медальон на тонкой цепочке. На его крышке была выгравирована буква «В». Волковы.
— Он очень красивый, пап. Спасибо.
Миша открыл медальон. Внутри, под стеклышком, было крошечное отделение для фотографии. Пустое.
— Я хотел, чтобы ты вставил туда фотографию той, которую полюбишь, — сказал Петр Андреевич. — Когда придет время.
Миша поднял на него свои серьезные глаза.
— А у тебя была такая? После мамы?
— Нет, сынок, — покачал головой Петр Андреевич. — После твоей мамы никого. Мое сердце было занято тобой.
Это была чистая правда. Вся его жизнь, все его мысли и чувства были посвящены этому мальчику.
И в этот момент, наполненный тихой нежностью и светлой грустью, в дверь позвонили. Звонок был резким, настойчивым, чужеродным в их тихом мире. Петр Андреевич и Миша переглянулись. Они не ждали гостей.
— Я открою, — сказал Петр Андреевич, поднимаясь из-за стола.
Он шел по длинному коридору, и с каждым шагом необъяснимая тревога нарастала. Звонок прозвучал снова, еще более требовательно. Что-то было в этой настойчивости недоброе, угрожающее. Он посмотрел в глазок, но ничего не увидел. Кто-то закрыл его пальцем.
Сердце пропустило удар. Он медленно, с замиранием, повернул ключ в замке и потянул на себя тяжелую дубовую дверь. Предчувствие беды, которая жила в нем все эти годы, вдруг стало оглушительно громким.
Дверь со скрипом открылась, и он застыл на пороге, не в силах вымовить ни слова.
На пороге его квартиры стояли двое: пожилой мужчина, высокий и прямой, как струна, несмотря на седину, с суровым, высеченным из гранита лицом и пронзительными колючими глазами под густыми бровями. От него веяло властью и несгибаемой волей — той особой породы людей, которых не ломают ни годы, ни обстоятельства.
Но не он заставил Петра Андреевича окаменеть. Рядом с ним стоял юноша лет восемнадцати, и при виде его у старого врача перехватило дыхание.
Это был Миша.
Нет, не Миша. Это был его двойник, его точная зеркальная копия. Те же русые волосы, вьющиеся на висках. Тот же высокий лоб, тот же рисунок губ. Но если Миша был похож на акварельный набросок — тонкий, одухотворенный, с печатью хрупкости на лице, — то этот парень был написан маслом. Крепкий, широкоплечий, с уверенным, чуть насмешливым взглядом серо-голубых глаз. Он смотрел на Петра Андреевича дерзко, почти вызывающе, и в этом взгляде читалась нескрываемая враждебность.
Время остановилось. Петр Андреевич смотрел на юношу, и мир вокруг него рассыпался на мириады звенящих осколков. Восемнадцать лет он жил в страхе, что этот день может настать. Он прокручивал в голове эту сцену тысячи раз, но реальность оказалась страшнее любого кошмара. Тайна, которую он так тщательно оберегал, которую похоронил под толщей лжи и времени, явилась к нему на порог в живом, дышащем воплощении.
— Петр Андреевич Волков? — голос пожилого мужчины был твердым, как сталь. В нем не было вопроса, только утверждение.
Петр Андреевич не смог ответить. Он лишь молча кивнул, чувствуя, как земля уходит у него из-под ног. Он оперся о дверной косяк, чтобы не упасть.
— Я Григорий Иванович Климов, — представился мужчина. — Отец Анны Климовой. А это… — он положил тяжелую руку на плечо юноши, — мой внук Денис.
Денис. Имя, которое Петр Андреевич видел в документах восемнадцать лет назад. Здоровый мальчик, которого он отдал в эту семью.
— Что? Что вам нужно? — еле выговорил он, и его собственный голос показался ему чужим.
— Нам нужно поговорить, — отрезал Григорий Иванович.
Его взгляд был тяжелым, как пресс. Он словно пытался раздавить Петра Андреевича, заглянуть ему в душу, вывернуть ее наизнанку.
В этот момент из глубины квартиры послышался голос Миши:
— Пап, кто там?
Сердце Петра Андреевича ухнуло в пропасть. Нет, только не это. Он не мог допустить, чтобы Миша их увидел. Не сейчас. Не так.
— Никого, сынок! — крикнул он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Ошиблись дверью!
Он попытался закрыть дверь, но Григорий Иванович выставил вперед ногу в начищенном до блеска ботинке, не давая ему этого сделать.
— Мы не уйдем, пока не поговорим, — процедил он. — Я бы не советовал вам врать. Мы знаем, что он здесь.
«Он». Петр Андреевич понял, что они знают все. Или почти все. Восемнадцать лет его тщательно выстроенный мир рушился на его глазах.
Денис, все это время молчавший, шагнул вперед. Его лицо было бледным от сдерживаемого гнева.
— Где он? — спросил он, и его голос был напряжен от ненависти. — Где мой брат?
«Брат». Это слово прозвучало как выстрел. Петр Андреевич посмотрел на Дениса, потом на суровое лицо его деда. Он понял, что бежать больше некуда. Ложь, которая была его убежищем все эти годы, превратилась в клетку, и дверь этой клетки только что распахнулась.
— Проходите, — сказал он глухим, безжизненным голосом, отступая в темную прихожую.
Он чувствовал себя осужденным, ведущим своих палачей на собственную казнь. Он не знал, как они его нашли, что им известно, но одно он понимал точно: его спокойная жизнь закончилась в тот момент, когда он открыл эту дверь. Впереди была только неизвестность, полная боли, обвинений и, возможно, самого страшного — потери единственного человека, ради которого он жил.
Когда Григорий Иванович и Денис вошли в квартиру, Петр Андреевич закрыл за ними дверь, и звук щелкнувшего замка прозвучал для него как приговор. Он повел их в гостиную, самую большую комнату в квартире, заставленную старинной мебелью из березы. Комнату, где все напоминало о прошлом, о его родителях, о той жизни, которая была до… до всего.
— Пап…
Обсуждение закрыто.