Мать скрылась в здании банка. Через несколько минут в окне ее кабинета зажегся свет. Алексей видел силуэт: Людмила садилась за стол, раскладывала бумаги, включала компьютер. Механические действия человека, который давно разучился жить, а только существует. На подоконнике стоял тот же фикус в горшке — единственное живое в мертвом интерьере. Мать поливала его каждое утро, как будто от этого зависела ее собственная жизнь.
Алексей решил ждать до обеда. Утром люди суетливы, думают о планах на день. А после обеда можно говорить спокойно, не торопясь. О самом важном. Время тянулось медленно, как мед с ложки.
Дверь банка открылась с мягким звоном колокольчика. Алексей прошел через операционный зал к стойке администратора, конверты в портфеле тяжело давили на плечо.
— Я бы хотел встретиться с управляющим, — сказал он девушке за стойкой. — По важному вопросу.
Людмила приняла его в кабинете как обычного клиента. Жест рукой — присаживайтесь, вежливая улыбка, профессиональный тон.
— Чем могу помочь? — спросила она, складывая руки на столе.
Алексей медленно достал конверты, положил перед собой, но пока не раскрывал. Начал издалека, как в хорошем детективе:
— Я хотел рассказать вам историю об одной женщине. Двадцать лет назад она оставила двух маленьких детей. Мальчика и девочку.
Людмила слушала, но руки ее начали дрожать уже на первых словах. Алексей видел: она понимает, к чему он ведет.
— Люди судили эту женщину, — продолжал он медленно, наблюдая за каждым движением материнского лица. — Говорили, что она бессердечная. Но никто не знал правды о том дне.
Пальцы матери сжались в кулаки. Она смотрела на конверты, как на змей, готовых укусить.
— Что?.. Что этот человек хотел сказать? — дрожащим голосом спросила Людмила.
Алексей встал из кресла, медленно подошел к окну, потом повернулся к ней лицом. Свет из окна освещал его профиль, и в нем проступили черты покойного отца: тот же изгиб бровей, тот же разрез глаз.
— Он хотел сказать, что понимает, — произнес Алексей, и в его голосе зазвучали интонации Сергея Ивановича, которые мать помнила двадцать лет.
Людмила всматривалась в черты его лица, находила знакомое в незнакомом. Губы ее дрожали, глаза расширились от узнавания.
— Алеша! — прошептала она. — Это ты!
— Здравствуй, мама! — кивнул Алексей, и эти слова прозвучали как молитва после долгого поста. — Я тебя нашел!
Людмила закрыла лицо руками и заплакала — горько, безудержно, как плачут по умершим или по невозвратимо потерянному времени. Двадцать лет боли вырвались наружу одним долгим всхлипом. За окном жизнь шла своим чередом, люди спешили по делам, машины везли пассажиров, мир вращался вокруг своей оси. Но в маленьком банковском кабинете время остановилось, давая матери и сыну право на слезы, которые они копили два десятилетия. Алексей не двигался, давая ей выплакаться. Некоторые встречи нельзя торопить. Они должны созреть сами, как плоды на дереве.
Слезы текли по щекам Людмилы непрерывно, как весенние ручьи после долгой зимы. Она не могла говорить, только плакала и смотрела на сына, словно боялась, что он исчезнет, стоит ей моргнуть. Алексей стоял у окна, не зная, что делать с руками, куда смотреть, как себя вести. Двадцать лет фантазий об этой встрече, а теперь — полная растерянность.
— Подойди ко мне, — первой нарушила молчание Людмила, протягивая дрожащие руки. — Пожалуйста.
Он медленно подошел к столу, осторожно сел в кресло напротив. Мать жадно изучала каждую черточку его лица, как археолог — древние письмена.
— Какой ты красивый стал, — прошептала она, и голос срывался от эмоций. — Настоящий мужчина.
— Вырос без вас, — ответил Алексей сдержанно, и слова прозвучали не как упрек, а как констатация факта.
Людмила сжалась, словно от удара.
— Прости меня, — сказала она тихо. — Прости, что бросила. Что не смогла.
— Пока не знаю, прощу ли, — перебил ее Алексей, и честность в его голосе была болезненной для них обоих.
За стеной тикали часы, отсчитывая секунды первого разговора после двух десятилетий молчания. Алексей достал из портфеля папку с документами, положил между ними на стол.
— Расскажите про тот день, — попросил он. — Почему вы нас оставили?
Людмила взяла салфетку, вытерла глаза, попыталась собраться. Начала медленно, с трудом подбирая слова:
— Папа умер в январе. Рак. Я потратила все на лечение, влезла в долги. Когда денег не стало… — Она замолчала, вспоминая тот кошмар. — Коллекторы пришли. Братья Калинины. Сказали: либо деньги, либо забирают вас.
— Хотели продать за границу? — не понял Алексей. — Продать?
— Усыновление поддельное. Потом вывоз. В Европе за наших детей хорошо платили, — Людмила говорила, глядя в стол. — Я выбирала между детдомом и продажей в рабство.
Алексей открыл папку, достал распечатки прослушек.
— Я знаю, — сказал он. — У меня есть записи их угроз.
Мать подняла на него удивленный взгляд.
— Думала, через год вернусь за вами, — продолжала она. — Найду работу, верну долги, заберу домой.
— Но не вернулись, — констатировал Алексей.
— Не смогла, — прошептала Людмила, и новая волна слез подкатила к горлу.
Людмила рассказывала, а Алексей слушал, изредка сверяясь с бумагами. История складывалась в цельную картину — трагическую, но логичную.
— Три года я пряталась в Житомире. Жила под чужим именем, меняла квартиры, боялась каждого звонка в дверь.
— Боялись за нас? — уточнил Алексей.
— За вас. За себя. Калинины были серьезные люди. Убить могли за меньшее. — Людмила поежилась, вспоминая. — Когда в 2007-м их арестовали, я вернулась. Сразу поехала в детдом.
— И что сказали?
Обсуждение закрыто.