— Мам, я, наверное, поеду, — сказала Маргарита, появляясь в дверях. — Устала очень.
— Конечно, доченька, — Нина обернулась с выражением заботливой матери, которую она умела надевать мгновенно, как привычную маску. — Езжай, отдохни. Тяжелый день был.
— Рита, подбросить до автовокзала? — Артур даже не поднял глаз от экрана. — А то автобусы уже не ходят.
— Не надо, я на машине.
Она вышла из дома, села за руль и просидела минут пять не заводя двигатель, глядя на освещенные окна. Там, за занавесками, мать и брат продолжали что-то обсуждать, склонившись над столом с бумагами. Потом она поехала в Днепр. Два часа пустой вечерней трассы, и всю дорогу в голове крутилось одно: почему мать так испугалась? Почему выхватила книжку так резко, так жадно? Маргарита держала в руках не старую бумажку, а заряженный пистолет, только не знала об этом. Ночью она не спала. Лежала в своей однокомнатной квартире на проспекте Поля, смотрела в потолок и перебирала события последних недель, как перебирают четки: одно за другим, снова и снова.
Визит к деду две недели назад, его слова, сказанные торопливым шепотом: «Книжка, Ритка, шахматная книга, Нимцович, только ты». Его пальцы, сжавшие ее руку с неожиданной силой. Откуда в 89-летнем старике столько силы? И его взгляд — ясный, осмысленный, совсем не такой, каким должен быть взгляд человека с деменцией.
— Дед был в своем уме, — произнесла она вслух в темноту комнаты, и собственный голос показался ей чужим, хриплым от недосыпа. — Он знал, что делает.
Восемь лет работы юрисконсультом в строительной компании научили ее распознавать ложь в документах, несоответствия дат, подозрительные подписи, цифры, которые не сходятся. Но сейчас она применяла эти навыки к собственной семье, и от этого становилось муторно, как от качки на корабле. Почему мать разозлилась, а не просто отмахнулась? Если сберкнижка действительно была старьем, бесполезной бумажкой из прошлого века, зачем выхватывать ее с такой яростью? Зачем немедленно швырять в мусор? Нормальная реакция на старую сберкнижку — это равнодушие, легкое раздражение, в крайнем случае — снисходительная усмешка: мол, дед совсем из ума выжил, хранил всякий хлам.
В три часа ночи Маргарита встала, оделась и вышла из квартиры. Ее машина, видавший виды «Ланос», который при каждом повороте налево издавал звук, напоминающий стон умирающего животного, завелась с третьей попытки и покатила по пустым улицам к выезду из города. Два часа ночной трассы. Фары выхватывали из темноты разметку, редкие указатели, силуэты деревьев по обочинам. Маргарита думала о деде. О том, как он учил ее играть в шахматы на террасе, о его любимой присказке про копейку, которая не сходится, о его профессиональной въедливости бухгалтера, для которого каждая цифра должна иметь объяснение. Сорок лет на заводе, ни одной ошибки в отчетах, репутация человека, который видит несоответствие там, где другие видят порядок. Такой человек не станет прятать сберкнижку в шахматной книге просто так, от старческой причуды.
«Смотри на три хода вперед, — говорил он ей когда-то, передвигая ферзя. — Думай, зачем противник сделал этот ход? Что он хочет? Чего боится?»
Чего боялась мать? В Царичанку Маргарита приехала в пять утра, когда небо на востоке только начинало сереть, наливаясь холодным предрассветным светом, который бывает только в октябре — прозрачным, безжалостным. Дом деда стоял темный, молчаливый, с занавешенными окнами. Запасной ключ лежал под третьей ступенькой крыльца — их с дедом секрет, о котором мать никогда не знала.
Она вошла, стараясь не скрипеть половицами, хотя в доме никого не было: Нина и Артур уехали вчера вечером, сразу после нее. Мусорное ведро стояло на кухне, полное до краев. Салфетки, огрызки, остатки поминального салата, какие-то бумажки. Маргарита присела на корточки и начала разгребать содержимое, чувствуя себя нелепо. Тридцать один год, высшее образование, а она роется в помоях в пять утра, как бездомная кошка. Сберкнижка лежала почти на самом дне, придавленная смятой газетой и яблочными очистками. Маргарита вытащила ее, обтерла рукавом пальто и впервые рассмотрела внимательно.
Обложка старая, потертая. Типичная сберкнижка, каких миллионы пылились по ящикам у пенсионеров. Но номер счета внутри выглядел странно. Слишком длинный, слишком современный формат, совсем не похожий на те номера, которые печатали раньше. И тут она нашла записку. Крошечный листок, сложенный в несколько раз и засунутый в корешок переплета так глубоко, что случайно его не заметишь. Почерк деда, мелкий и аккуратный, каким он подписывал все ее детские подарки…
Обсуждение закрыто.