Прохор помнил, как сидел в зале заседаний — маленьком, душном, с пыльными шторами на окнах — и смотрел на судью, которая даже не подняла глаз от бумаг, монотонно зачитывая решение. Медицинские заключения, показания невестки, справки из поликлиники, характеристика от участкового. Все было оформлено безупречно, как хорошая бухгалтерская отчетность, где каждая цифра подтверждена, каждый вывод обоснован, и придраться совершенно не к чему.
— Дедушка, не переживай, — сказала Нина после заседания, ведя его к машине под руку так заботливо, что случайный прохожий умилился бы этой картине. — Это для твоего же блага. Теперь я смогу о тебе позаботиться как следует.
Он молчал. Сорок лет работы научили его главному: когда противник думает, что победил, когда он расслабляется и перестает следить за мелочами, именно тогда он становится неосторожным. А неосторожность оставляет следы. Всегда. Следующие годы превратились в методичное, систематическое разграбление. Не грубое, не очевидное, а тихое, «бумажное», спрятанное за ворохом квитанций и чеков. Деньги уходили со счетов тысячами. Сначала на лечение и необходимые процедуры, потом на срочный ремонт дома и замену отопления, потом просто так, без объяснений. Потому что опекун имеет право распоряжаться средствами подопечного по своему усмотрению.
Прохор вел записи в старой тетради, которую прятал под матрасом, засовывая поглубже к стене: даты, суммы, номера документов, несоответствия между тем, что Нина говорила, и тем, куда на самом деле уходили деньги. Он не мог остановить кражу — судебное решение лишило его такой возможности, — но мог ее задокументировать, превратить в доказательную базу, в обвинительное заключение, которое когда-нибудь прочитают те, кому положено читать такие документы. Артур тем временем открыл ООО «Днепр Инвест» с громким названием и расплывчатым видом деятельности, снял офис в центре города и хвастался в редкие визиты к деду успешными инвестициями и перспективными проектами.
Прохор узнавал в этих «инвестициях» собственные деньги: по суммам переводов, по датам, по тому, как точно они совпадали с исчезновениями средств с его счетов. Маргарита приезжала редко. Мать всегда находила причину, почему сейчас неподходящее время для визита: деду нужен покой, врачи настаивают, у него был тяжелый день, лучше не беспокоить, он все равно тебя не узнает, только расстроишься. Но когда внучка все-таки прорывалась сквозь эти барьеры, приезжала без предупреждения, не дав матери времени подготовиться, Прохор видел в ее глазах то же недоумение, которое сам испытывал пятнадцать лет назад, глядя на невестку.
— Что-то здесь не так, что-то не сходится, копейка не на месте. Дед, ты как? — спрашивала она, садясь рядом на диван, вглядываясь в его лицо.
И он чувствовал, как она ищет признаки той деменции, о которой твердит мать, ищет и не находит.
— Ритка, — отвечал он, понижая голос до шепота, прислушиваясь к шагам в соседней комнате.
— Помнишь, я учил тебя: если копейка не сходится сегодня, завтра не сойдется гривна, — заканчивала она.
— Помню, дед, все помню.
— Помни. И книгу мою помни. Нимцович, «Моя система».
В 2010-м, пока Нина ездила в Днепр оформлять очередную доверенность на распоряжение его имуществом, Прохор уговорил соседа Степана, старого приятеля по рыбалке, которому еще можно было доверять, отвезти его в Новомосковск — районный центр в сорока километрах от Царичанки, куда невестка никогда не заглядывала и о котором вряд ли даже слышала. Там, в маленьком отделении банка с единственным окошком и очередью из трех пенсионерок, он открыл новый счет и перевел на него миллионы. Все, что успел спасти до того, как потерял контроль над финансами. Все, что осталось от сорокалетнего труда и родительского наследства.
Сберкнижку он спрятал в выдолбленный том «Моя система» Нимцовича — шахматного учебника, который они с Маргаритой обсуждали сотни раз, разбирая сложные позиции на террасе летними вечерами.
— В эндшпиле побеждает тот, кто умеет ждать, — сказал он книжным полкам, закрывая тайник и возвращая книгу на место между Капабланкой и Алехиным.
Он ждал четырнадцать лет. И дождался — пусть не при жизни, но дождался. Похороны прошли в четверг. Короткие, деловитые, организованные Ниной с той же практичной эффективностью, с которой она организовывала все остальное в своей жизни. Октябрьский дождь размыл проселочные дороги, превратив их в рыжую кашу. Священник торопился закончить отпевание, поглядывая на часы.
Артур опоздал на сорок минут, ссылаясь на пробки на выезде из города, хотя в будний день их не бывает. После поминок, когда соседки разошлись, унося с собой остатки еды в судочках и воспоминания о покойном, когда дом опустел и затих, Маргарита незаметно проскользнула в дедов кабинет — маленькую комнату с книжными полками до потолка, пропахшую старой бумагой. Она помнила его слова, сказанные две недели назад слабым, прерывающимся голосом, но с неожиданной силой в пожатии руки: «Книжка. Шахматная книга. Нимцович. Только ты, Ритка. Только тебе доверяю».
«Моя система» стояла на третьей полке, между Капабланкой и Алехиным, запыленная, но не забытая. Книга показалась слишком тяжелой для своего размера. Внутри был вырезан тайник — аккуратный прямоугольник в толще страниц, а в нем лежала потертая сберкнижка в старой картонной обложке. Маргарита не успела ничего рассмотреть, даже открыть. Половица скрипнула за спиной, и она обернулась. Мать стояла в дверях, заслонив собой проем, и выражение ее лица менялось стремительно, как меняется погода перед грозой: удивление, узнавание, страх и, наконец, холодная, расчетливая злость.
— Что ты тут делаешь?
Нина пересекла комнату в три стремительных шага, выхватила книжку из рук дочери резким, хищным движением и швырнула ее в мусорное ведро, стоявшее у двери на кухню.
— Это старье. Надо было похоронить вместе с ним. И хватит рыться в его барахле, дом все равно продаем.
Маргарита стояла посреди кухни, глядя на мусорное ведро, куда только что упала сберкнижка, и чувствовала, как что-то внутри нее смещается, перестраивается, занимает новую позицию. Так шахматные фигуры меняют расстановку после неожиданного хода противника.
Мать уже вернулась в гостиную, где Артур листал на телефоне объявления о продаже недвижимости, и их голоса доносились приглушенно, деловито. Два человека, обсуждающих сделку, а не родственников, только что похоронивших деда…
Обсуждение закрыто.