Что заберут Мишу? Что всё, что мы сделали, было напрасно?
Дмитрий накрыл её руку своей.
— Не будет напрасно. Даже если проиграем, Миша знает теперь, что такое быть счастливым. Никто не отнимет у него эту память.
Вера посмотрела на него.
— Вы изменились, Дмитрий Александрович.
— Зовите меня просто Дмитрий. И да, я изменился. Благодаря вам. Благодаря Мише.
Она улыбнулась. Слабо, но улыбнулась.
— Знаете, что я поняла за эти месяцы?
— Что?
— Что самое страшное для родителя? Не потерять ребёнка физически. Самое страшное — потерять его эмоционально. Когда он рядом, но далеко. Когда он дышит, но не живёт.
Дмитрий кивнул.
— Я потерял Мишу три года назад. В ту ночь, когда умерла Катя. Я похоронил сына вместе с женой. А вы вернули его мне.
— Он сам вернулся. Я только помогла.
— Нет. Вы сделали больше. Вы показали мне, что значит любить.
Вера опустила глаза.
— У меня был младший брат. Коля. Он родился глухим, как Миша. Родители стеснялись его. Прятали дома. Не водили в школу, не пускали гулять. Говорили, что защищают от жестокого мира.
— Голос её дрожал. — Он умер в четырнадцать лет. От пневмонии. Врачи сказали, что если бы он больше бывал на воздухе, двигался, жил… может, выжил бы. Но он не жил. Он существовал. В клетке. — Слёзы потекли по её щекам. — Я поклялась, что никогда не позволю ни одному ребёнку повторить судьбу Коли.
— Поэтому стала сурдопедагогом. Поэтому работаю так, как работаю. Поэтому не могла смотреть, как вы запираете Мишу в золотой клетке.
Дмитрий встал, обнял её. Вера уткнулась ему в плечо и плакала. Впервые позволила себе плакать.
«Мы не проиграем», — тихо сказал он. — «Обещаю, мы не проиграем».
Но оба знали: обещания не всегда сбываются.
Октябрьское утро встретило Киев промозглым дождём. Дмитрий проснулся в пять утра, не выспавшись. Всю ночь ворочался, прокручивая в голове предстоящее заседание. Первое слушание по делу об ограничении родительских прав. Он встал, прошёл в детскую. Миша спал, свернувшись калачиком, обнимая ту самую грязную птицу, которую так и не отдал.
Дмитрий присел на край кровати, осторожно погладил сына по голове.
«Прости, что втягиваю тебя в это», — прошептал он.
Мальчик не слышал. Но словно почувствовал, повернулся во сне, потянулся к отцу. Дмитрий взял его маленькую руку в свою и сидел так, пока не рассвело. В девять утра они были в здании Печерского районного суда.
Серое здание, длинные коридоры с облупившейся краской, запах сырости и казённых бумаг. Дмитрий держал Мишу за руку. Вера шла рядом, бледная, со сжатыми губами. Адвокат Дмитрия, Павел Сергеевич Крылов, опытный семейный юрист, встретил их у входа в зал.
— Готовы? — спросил он.
— Нет, — честно ответил Дмитрий. — Но другого выбора нет.
Они вошли. Зал заседаний был небольшим. За столом слева сидела Людмила Борисовна со своим адвокатом — женщиной лет пятидесяти с жёстким лицом и стальными глазами. За столом справа — место для Дмитрия и его защиты. Людмила Борисовна посмотрела на Мишу. Мальчик инстинктивно прижался к отцу.
— Михаил не должен присутствовать на заседании, — сказала она. — Это травмирует ребёнка.
— Михаил имеет право быть здесь, — возразил Павел Сергеевич. — Дело касается его судьбы.
— Ваша честь, — обратилась адвокат истца к судье, женщине средних лет в мантии, — мы просим удалить ребёнка из зала. Присутствие на судебном процессе может нанести психологическую травму.
Судья, Ирина Владимировна Самойлова, посмотрела на Мишу, потом на Дмитрия.
— Ребёнок останется. Но если я увижу, что ему некомфортно, попрошу вас вывести его. Согласны?
Дмитрий кивнул.
Заседание началось. Адвокат Людмилы Борисовны, Алла Викторовна Матвеева, встала и начала излагать позицию истца.
Голос чёткий, уверенный, безжалостный.
— Ваша честь, мы утверждаем, что Дмитрий Александрович Соловьёв не справляется с обязанностями родителя ребёнка с ограниченными возможностями здоровья. Михаил Дмитриевич Соловьёв, семь лет, имеет диагноз: двусторонняя нейросенсорная тугоухость четвёртой степени. Фактически — глухота. Такой ребёнок нуждается в особом подходе, систематических занятиях с квалифицированными специалистами, стабильной среде.
Она достала папку с документами.
— Вместо этого мы имеем следующее: отец работает по четырнадцать часов в сутки, фактически отсутствуя в жизни ребёнка. Воспитание полностью делегировано няне, которая не имеет должной квалификации. Вера Сергеевна Кравцова, двадцать восемь лет, образование — провинциальный университет, опыт работы — детский сад, который был закрыт за нарушения.
— Это неправда! — не выдержала Вера.
— Тише! — Павел Сергеевич положил руку ей на плечо.
Алла Викторовна продолжала:
— Мы располагаем видеозаписями, на которых ребёнок находится в антисанитарных условиях, играет в грязи, мокнет под дождем в дорогой одежде, которая испорчена. Это демонстрирует полное отсутствие контроля со стороны отца и безответственность няни.
Она включила проектор. На стене появилось то самое видео. Миша, Вера и Дмитрий в луже. Играют, смеются, лепят из грязи. Дмитрий смотрел на экран и видел совсем другое. Он видел счастье. Первую за три года настоящую улыбку сына. Но Алла Викторовна рисовала другую картину:
— Посмотрите на ребёнка. Он весь в грязи. Мокрый. В октябре, когда температура едва выше нуля.
— Это прямая угроза здоровью. А отец не только не останавливает это безобразие, он участвует в нём.
Судья смотрела на экран молча.
— Мы настаиваем, — закончила Алла Викторовна, — что Михаил Соловьёв нуждается в стабильной, контролируемой среде. Бабушка, Людмила Борисовна Соловьёва, бывший главный врач, женщина с безупречной репутацией, готова взять на себя опеку над внуком.
— У неё есть все условия: просторная квартира во Львове, связи с лучшими реабилитационными центрами, время и желание заниматься ребёнком. Мы просим суд ограничить родительские права Дмитрия Соловьёва и передать опеку бабушке.
Она села. Повисла тишина. Дмитрий чувствовал, как Миша сжимает его руку всё сильнее. Посмотрел на сына.
Мальчик был бледный, губы дрожали.
«Всё будет хорошо», — показал он жестами.
Миша не ответил. Только крепче вцепился в руку отца.
Павел Сергеевич встал, поправил очки и открыл папку.
— Ваша честь, позвольте представить нашу позицию. Да, Дмитрий Александрович много работает, как и миллионы других родителей в этой стране. Но это не делает его плохим отцом.
— За последние три месяца он кардинально изменил подход к воспитанию сына. И результаты налицо.
Он включил другое видео. Миша на занятиях с Верой. Считает камни, изучает деревья, смеётся, задаёт вопросы жестами.
— Это тот же ребёнок. Но посмотрите на его лицо. Он живой. Он счастливый. Он развивается не по учебнику, а по жизни.
Павел Сергеевич достал заключение независимых экспертов.
— У нас есть оценки трёх специалистов, которые работали с Михаилом лично. Все они подтверждают: за время работы Веры Кравцовой ребёнок сделал значительный прогресс. Улучшилась коммуникация, эмоциональная стабильность, познавательная активность. Это не игры в грязи. Это современная методика развития через сенсорный опыт.
Он повернулся к Алле Викторовне.
— Что касается квалификации Веры Сергеевны. Да, она не окончила КНУ имени Тараса Шевченко. Но у неё есть то, чего нет у многих дипломированных специалистов. Любовь к ребёнку и понимание его потребностей.
— Любовь не заменит профессионализм, — холодно бросила Алла Викторовна.
— А профессионализм без любви убивает, — парировал Павел Сергеевич.
Судья подняла руку.
— Прошу соблюдать процедуру. Продолжайте.
Павел Сергеевич кивнул.
— Мы также располагаем доказательствами того, что заключения специалистов, представленные истцом, были составлены необъективно. У меня есть записи телефонных разговоров.
— Ваша честь! — вскочила Алла Викторовна. — Эти записи были получены незаконно.
— Они были получены в рамках частной беседы, о которой я предупреждал собеседников, — спокойно ответил Павел Сергеевич. — Всё в рамках закона.
Судья взяла записи, прослушала фрагменты. Лицо её оставалось непроницаемым.
— Суд принимает эти доказательства к сведению.
Алла Викторовна побледнела.
Павел Сергеевич продолжал:
Обсуждение закрыто.