Он обернулся. На его лице не было ни вины, ни сожаления. Только раздражение, усталость и какое-то облегчение. Словно он наконец-то решился на то, что откладывал слишком долго.
— Я ухожу, Лариса. К другой женщине, — сказал он ровно, будто сообщал о смене работы или переезде в другой район.
Слова повисли в воздухе. Лариса знала, что этот момент придет, но услышать их вслух оказалось больнее, чем она думала. Гораздо больнее.
— А как же дети? — Она едва выдавила из себя вопрос, хватаясь за дверной косяк.
Григорий усмехнулся. Его лицо исказилось в гримасе, которую невозможно было назвать улыбкой. Это было что-то злое, циничное.
— В детдом их сдай. Мне плевать на них, — бросил он, застегивая сумку. — Я не собираюсь тащить на себе эту ношу. Ты сама их хотела, вот и разбирайся.
Лариса почувствовала, как подгибаются ноги. Она схватилась за дверной косяк обеими руками, чтобы не упасть. Перед глазами поплыло.
Из коридора донеслись шаги. Матвей и Елисей стояли в нескольких метрах от спальни, услышав каждое слово. Они замерли, как статуи. Матвей смотрел на отца так, словно видел его впервые. Его лицо побледнело, губы сжались. Елисей стоял рядом, широко раскрыв глаза, не веря услышанному. Слезы текли по его щекам, но он не издавал ни звука. Он просто стоял и смотрел на отца, который собирал вещи.
— Григорий, — прошептала Лариса, чувствуя, как слезы наворачиваются на глаза, — они же твои дети. Твоя кровь.
— Были, — холодно отрезал он, поднимая сумку и перебрасывая ремень через плечо. — Теперь это твоя проблема. Хотя, судя по тому, как ты выглядишь, ненадолго. Месяц, два — и все решится само собой.
Лариса ахнула. Она не ожидала такой жестокости. Он всегда был эгоистом, она знала это. Но чтобы настолько… Чтобы говорить такое умирающей жене, матери его детей…
Григорий направился к двери. Матвей сделал шаг вперед, преграждая ему путь. Отец и сын смотрели друг другу в глаза. Григорий был выше, шире в плечах, но Матвей не отступал. Его подростковая фигура казалась хрупкой рядом с отцом, но в его взгляде была сталь.
— Я тебе этого никогда не прощу, — медленно, отчетливо произнес подросток. В его голосе не было крика, не было истерики. Только ледяная уверенность. Это были не слова обиженного ребенка. Это была клятва. Приговор.
Григорий рассмеялся. Громко, резко, неприятно. Смех звучал фальшиво, натянуто.
— Вот еще. Будешь прощать, — он оттолкнул сына плечом, заставив его отступить. — Мне все равно, что ты там думаешь. Живите как хотите. Мне это больше неинтересно. У меня теперь другая жизнь.
Он прошел ко входной двери, распахнул ее и обернулся напоследок.
— Прощайте, — бросил он с усмешкой и вышел на лестничную площадку.
Дверь захлопнулась за ним с такой силой, что Лариса зажмурила глаза. Звук эха разнесся по подъезду, отразился от стен, а потом наступила тишина. Страшная, давящая, оглушающая тишина.
Лариса больше не могла стоять. Ноги не держали, руки дрожали. Матвей и Елисей бросились к ней, поддержали с обеих сторон, обняли, прижались. Она обхватила их руками, собрав последние силы, и заплакала. Тихо, беззвучно, чтобы не пугать детей еще больше. Но слезы текли сами — горячие, соленые, бесконечные.
— Мама, не плачь, — шептал Елисей, утыкаясь ей в плечо. — Пожалуйста, не плачь. Мы будем вместе. Мы справимся. Правда, Матвей?
Матвей молчал, но его объятия были крепкими, почти отчаянными. Лариса чувствовала, как он дрожит всем телом, сдерживая слезы. Он не хотел плакать. Он хотел быть сильным. Для нее. Для брата.
— Мои хорошие, — прошептала Лариса, гладя их по головам. — Мои мальчики. Мои дорогие. Я вас так люблю. Так сильно люблю.
Они сидели на полу в коридоре, втроем обнявшись. За окном стемнело. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда. Это Григорий вышел из дома, оставив их наедине с болью, страхом и неизвестностью. Он ушел к своей новой жизни, не оглянувшись. Не пожалев ни секунды на то, чтобы обнять своих детей напоследок. Не сказав ни слова утешения угасающей жене.
Следующие недели были кошмаром, из которого невозможно проснуться. Лариса почти не вставала с постели. Болезнь прогрессировала стремительно. Врачи приходили, качали головами, выписывали новые сильные обезболивающие.
Соседка Мария Павловна, добрая женщина лет 55, с мягким голосом и теплыми руками, приходила каждый день. Она приносила еду, помогала с уборкой, меняла постельное белье, разговаривала с Ларисой о простых вещах, стараясь отвлечь ее от мыслей о смерти. Ее муж, Евгений Петрович, тихий, рассудительный мужчина с добрыми глазами, приносил продукты, чинил что-то по дому, не спрашивая лишнего. Он понимал, что мальчикам нужна мужская рука и поддержка. Он разговаривал с Матвеем, объяснял что-то про жизнь, давал советы. Матвей слушал внимательно, благодарно.
Матвей взял на себя все, что мог. Он вставал рано, в шесть утра, готовил завтрак себе и брату, собирал Елисея в школу, проверял его рюкзак. Потом сам шел на занятия. После школы он мчался домой, не задерживаясь с друзьями, не гуляя во дворе. Он врывался в квартиру, бежал к матери, проверял, как она себя чувствует, нужно ли что-то. Помогал Марии Павловне готовить ужин, убирал, стирал. Вечером делал уроки при свете настольной лампы, пока мать засыпала под действием лекарств.
Елисей старался быть полезным, но он был еще слишком мал, чтобы понять всю тяжесть происходящего. Он просто сидел у постели матери часами, держал ее за руку и рассказывал про школу, про друзей, про уроки. Про то, как они играли в футбол на физкультуре, как учительница похвалила его за сочинение, как он получил пятерку по математике. Лариса слушала, улыбалась слабо и гладила его по руке. Эти моменты были для нее самыми светлыми.
Лариса угасала на глазах. Ее кожа стала прозрачной, тонкой, как бумага. Она почти не ела, только пила воду маленькими глотками. Каждый вдох давался с трудом. Врачи приходили все чаще, но делали все меньше. Они понимали: это конец…
Обсуждение закрыто.