Это была в абсолютной точности такая же лучезарная и добрая улыбка, какая всегда, в любой жизненной ситуации была у ее покойной матери Анны. Мы очень тепло и долго прощались, пожелав друг другу спокойной ночи, и я с легким сердцем наконец положил телефонную трубку на базу.
Оставшись в абсолютном одиночестве в своем большом и теперь таком безопасном доме, я медленно встал со стула. Я неслышно подошел к бывшей спальне моей жены на втором этаже и очень тихонько, стараясь не скрипеть петлями, приоткрыл знакомую дверь.
Отважная мать-летяга абсолютно спокойно и умиротворенно сидела в своем теплом гнезде из старой одежды. А ее пушистые малыши сладко и мирно спали прямо рядом с ней, трогательно прижавшись друг к другу своими маленькими тельцами.
В этот конкретный вечер я почему-то не стал поспешно закрывать эту дверь сразу же, как делал это все предыдущие недели. Я просто молча стоял в дверном проеме, опираясь плечом о косяк, и смотрел на эту идиллическую картину немного дольше, чем это было обычно.
Наконец, когда мои глаза начали уставать от полумрака, я бережно прикрыл деревянную дверь и пошел в свою спальню. В ту ночь я ложился спать с совершенно новым, давно забытым чувством удивительного внутреннего спокойствия и абсолютной гармонии с миром.
Именно так, в тишине и взаимном уважении, мы и стали жить дальше под одной большой крышей этого старого дома. Я тихо и скромно занимал свою законную половину дома на первом этаже, а эта маленькая семья полноправно и уверенно хозяйничала наверху, в комнате Анны.
Наш зоолог Кирилл, как настоящий профессионал, продолжал стабильно навещать нас примерно раз в неделю, чтобы внимательно следить за развитием этой уникальной ситуации. Иногда он, словно невзначай, оставлял для меня на кухонном столе цветные распечатки с очень интересной и познавательной информацией о жизни редких летяг.
Я, разумеется, из чистого упрямства никогда не прикасался к этим бумагам и не читал их в его личном присутствии, делая вид, что мне это совершенно не интересно. Но долгими, тихими вечерами, вооружившись очками для чтения, я с огромным, нескрываемым удовольствием изучал каждую строчку этих научных статей.
Детеныши летяги, к моему огромному удивлению, росли и набирались сил поразительно, просто невероятно быстро. Сначала эти крошечные комочки неуверенно открыли свои блестящие глазки, затем начали понемногу, очень неуверенно и смешно выбираться из своего безопасного укрытия на шкафу.
С каждым новым днем они с все возрастающим любопытством и смелостью начинали исследовать каждый доступный им уголок этой большой комнаты. Вскоре их лапки окрепли, и они научились довольно ловко запрыгивать на широкий деревянный подоконник.
Сначала они делали это очень робко, срываясь и падая на мягкий ковер, но с каждым новым днем их прыжки становились все увереннее и грациознее. Один из этих забавных пушистых малышей даже завел себе очень странную, но невероятно милую привычку.
Он любил спускаться вниз, долго сидеть на моем кухонном окне и подолгу, словно старый философ, смотреть на шумную улицу через двойное стекло. Каждый раз, замечая его там во время завтрака, я старательно делал вид, что это соседство меня просто жутко и невыносимо раздражает.
Я ворчал себе под нос о том, что от них слишком много мусора, но почему-то никогда, ни разу в жизни даже не попытался его прогнать обратно наверх. Иногда по вечерам, когда в моем большом доме становилось особенно, звеняще тихо, я слышал сверху очень мягкие, успокаивающие звуки.
Эта легкая мышиная возня и тихие постукивания коготков теперь регулярно доносились из бывшей комнаты Анны. И самое удивительное заключалось в том, что эта ночная тишина больше никогда не казалась мне такой пугающей, мертвой и гнетущей, как это было все последние три года.
Свежие, отборные лесные орехи на том самом подоконнике в коридоре больше никогда, ни при каких обстоятельствах не заканчивались. Это происходило потому, что я с маниакальной пунктуальностью исправно подкладывал их туда каждое божье утро.
Я делал это тайком, пока никого не было рядом, хотя из глупой гордости и не признавался в этой слабости даже самому себе, стоя перед зеркалом. Однажды поздним вечером я бесцельно проходил по коридору мимо их обжитой комнаты и вдруг, словно налетев на невидимую стену, остановился как вкопанный.
Я абсолютно точно не слышал из-за двери ничего необычного, пугающего или требующего моего немедленного вмешательства. И я совершенно точно, проходя мимо, изначально не собирался задерживаться возле этой двери ни на одну лишнюю секунду.
Я просто неподвижно стоял в какой-то странной, нетипичной для меня нерешительности пару долгих секунд, прислушиваясь к своему собственному дыханию. А затем я просто протянул руку, твердо взялся за холодную металлическую ручку, уверенно открыл дверь и спокойно вошел внутрь некогда запретной для меня спальни…
