— Та женщина. Соколова. Она подала заявление в полицию о преследовании.
Андрей закрыл глаза. Этого следовало ожидать.
— И что теперь?
— Пока ничего критичного. Заявление приняли, но вы ничего противозаконного по факту не делали. Просто… лучше держаться от нее подальше какое-то время.
Держаться подальше от собственной дочери. Какая злая ирония.
— Понял, — сказал он и отключился.
Телефон зазвонил снова — незнакомый номер. Андрей хотел сбросить, но что-то внутри заставило его ответить.
— Мельник? — Голос был женский, пожилой, незнакомый, но смутно напоминающий что-то.
— Да. Кто это?
— Не важно, кто я. Важно, что я знаю, кто ты. И знаю, что ты натворил.
Андрей похолодел. Голос… Что-то в этом голосе было знакомым.
— Старуха с кладбища, — выдохнул он. — Это ты?
Пауза. Потом тихий, сухой смешок.
— Догадливый. Хорошо.
— Кто ты такая? Откуда ты все знаешь?
— Приезжай в «Заботу». Надя хочет тебя видеть. И я буду там. Получишь ответы на все свои вопросы.
Она отключилась прежде, чем он успел что-то сказать.
Пансионат встретил его привычным запахом лекарств и безысходности. Но что-то изменилось в воздухе: висело тяжелое напряжение, медсестры тревожно перешептывались в коридорах.
Андрей поднялся на второй этаж. Дверь в комнату Надежды Ивановны была распахнута. Старуха лежала в кровати — не сидела, как раньше, а именно лежала, маленькая и хрупкая под белой простыней. Рядом на стуле сидела женщина — та самая, с кладбища. При дневном свете она выглядела иначе: глубокие морщины, седые волосы под темным платком, но глаза все те же. Прозрачные, всезнающие.
— Пришел, — констатировала Надежда Ивановна едва слышным голосом. — Хорошо. Садись.
Андрей сел на край кровати, стараясь не тревожить больную. Посмотрел на незнакомку.
— Кто вы?
— Меня зовут Нина, — представилась женщина. — Я сестра Нади. Младшая.
— Сестра? — Андрей перевел удивленный взгляд на старуху в кровати. — Вы не говорили, что у вас есть сестра.
— Ты не спрашивал. — Надежда Ивановна слабо, уголками губ улыбнулась. — Нина приехала из села. Специально. Чтобы найти тебя.
— Но как? Откуда вы знали, что я буду на кладбище?
Нина усмехнулась.
— Твоя жена умерла. Весь город об этом гудел. Похороны такого человека — не секрет. Я приехала за день до этого и ждала у ворот.
— Но зачем? Зачем такие сложности, такие спектакли?
— Потому что Надя попросила, — просто ответила Нина.
— Она умирает, Андрей Петрович. Врачи дают ей неделю. Может, две от силы. И она хотела, чтобы ты узнал правду, прежде чем будет слишком поздно.
Андрей посмотрел на Надежду Ивановну. Теперь он видел то, чего не замечал в спешке раньше: восковую бледность кожи, запавшие глаза, руки, похожие на пергамент.
— Почему вы не сказали сразу? — спросил он с горечью. — Когда я приходил в первый раз?
— Потому что ты должен был сам решить, — прошептала старуха, с трудом ворочая языком. — Хочешь ты быть отцом или нет? Если бы ты знал, что я умираю, ты бы из жалости полез. А жалость — плохой фундамент для семьи. Гнилой.
Она закашлялась — долго, надрывно, до синевы. Нина поспешно подала ей стакан воды.
— Я все испортил, — признался Андрей. — Катя… Она подала на меня заявление в полицию. Она ненавидит меня.
— Она не ненавидит, — возразила Надежда Ивановна, отдышавшись. — Она боится. Всю жизнь росла без отца. Всю жизнь слышала от матери, что отец — хороший человек, просто не знает о ней. И вот ты появляешься, и что она должна думать? Что ты пришел из жалости? Из чувства вины? Или ради чего-то еще?
— Она не знает, кто ты на самом деле, — вмешалась Нина. — Видела дорогую машину, но мало ли богатых мужиков. Она не связала тебя с агрохолдингом. Для нее ты просто странный тип, который следил за ней и заявил, что он ее отец. Как бы ты на ее месте отреагировал?
Андрей молчал. Он действительно не подумал об этом. Не подумал, как все выглядит с ее стороны, со стороны напуганной одинокой женщины.
— Что мне делать? — спросил он. — Как теперь исправить?
Обсуждение закрыто.