— Не вернётся. Он трус. Все тираны — трусы. Он сломался, как только почуял силу.
Я встал и начал собирать с полу бумажки. Света бросилась помогать. Мы ползали по паркету на коленях, как два муравья, собирая осколки нашей семьи.
— Знаешь, Света, — сказал я, бросая обрезки в мусорное ведро, — я ведь продаю всё.
Она замерла с горстью бумаги в руке.
— Как продаешь? Квартиру?
— И квартиру, и дачу, и гараж. Мне тут больше не жить. Тут каждая стена Верой дышит. Каждая половица скрипит: «Обманули, обманули».
— Я задохнусь здесь.
— А куда ты? К нам? Толик не будет против. Мы потеснимся.
— Нет, не к вам. Я старый волк, мне в стае тесно будет. Я купил автодом.
— Что? — Света вытаращила глаза. — Пап, какой автодом? Тебе семьдесят восемь.
— Микроавтобус переделанный. У Петровича знакомый продавал. Нормальная машина, тёплая. Печка, койка, газовая плитка.
— Что ещё старику надо?
— Папа, это безумие. Зима на дворе. Ты замёрзнешь, заболеешь. А давление? А лекарства?
Я улыбнулся. Впервые за эти дни я почувствовал, как мышцы лица расслабляются.
— Не замёрзну. Я на юг поеду, к морю. Вера всю жизнь мечтала на море съездить. Всё копила, копила. Вот я за неё и съезжу.
— Развею там её платок. И сам посмотрю. Может, и поживу там. В Одесской области, говорят, места хорошие, тепло.
— Пап…
— Не спорь, дочка. Я всё решил. Деньги от продажи квартиры — тебе. Купите с Толиком трёшку. Детям комнаты отдельные сделайте.
— Ипотеку закройте. Живите. Только живите честно, слышишь? Чтобы без камня за пазухой.
Она обняла меня. Крепко, как в детстве. Заплакала, уткнувшись мне в пиджак.
Я гладил её по волосам, которые уже начали седеть, и думал: вот оно, моё богатство. Не Глеб с его «ролексом», а вот эта уставшая женщина, которая умеет прощать.
Сборы заняли две недели. Квартира продалась быстро. Место хорошее, метро рядом. Ремонт хоть и советский, но чистый.
Покупатели, молодая пара, ходили по комнатам, планировали, где поставят детскую кроватку. Я смотрел на них и желал им мысленно, чтобы у них не завелось своей «синей тетради».
Автодом стоял у подъезда. Старенький, но крепкий микроавтобус, переоборудованный рукастыми мужиками. Внутри пахло деревом и новым матрасом. Я взял с собой минимум вещей.
Чемодан с одеждой, инструменты, старые фотоальбомы — те, где не было Глеба, удочки и икону Николая Чудотворца, которой меня благословляла ещё моя мать.
В последний день я поехал на кладбище. Могила Веры была занесена снегом. Крест стоял чёрный, строгий. Фотография в овале. Она там молодая, улыбается, ещё не зная, что её ждёт сорок лет рабства у собственного сына.
Я расчистил снег руками, положил две гвоздики. Я достал из кармана синюю тетрадь. Вот она, бухгалтерия предательства. Я чиркнул зажигалкой.
Пламя неохотно лизнуло уголок обложки, потом занялось веселее. Бумага, пропитанная ложью, горела хорошо. Я держал тетрадь за корешок, пока огонь не подобрался к пальцам.
— Прощай, Вера, — сказал я ветру. — Я не держу на тебя зла. Ты мать. Ты любила, как умела. Глупо, слепо, страшно, но любила.
— Спи спокойно. Больше тебе платить не надо, кредит закрыт.
Чёрный пепел упал на белый снег. Ветер подхватил его и понёс прочь, в сторону леса.
Я повернулся и пошёл к машине, не оглядываясь. Трасса Киев — Одесса бежала под колёса серой лентой. За окном мелькали заснеженные поля, лесопосадки, редкие деревни с дымами из труб.
В кабине было тепло. Играло радио. Я крутил баранку, чувствуя, как вибрирует руль. Это была вибрация жизни.
Телефон пискнул. Сообщение от Светы.
«Пап, как ты? Проехали Умань? Толик перевёл деньги на твою карту, на бензин. Любим тебя. Береги себя. Звони каждый вечер».
Я улыбнулся. Всё правильно. Жизнь не кончилась. Она просто сделала крутой поворот.
Впереди было море. Я его никогда не видел зимой. Говорят, оно суровое и серое, как сталь. Ничего. Мы с ним договоримся.
Я нажал на газ. Машина натужно взревела, набирая скорость. Спидометр отсчитывал новые километры. Километры свободы.
Обсуждение закрыто.