— Да пошли вы! — заорал Глеб. Его прорвало.
— Вы не знаете, каково это — крутиться! Тебе, Светка, хорошо. Сидишь в своей поликлинике на окладе, ни о чём не думаешь. А мне надо было соответствовать! Бизнес, связи, риски! Да, мне нужны были деньги. Срочно. И что? Она мать. Она обязана была помогать!
— Помогать? — Я встал. Я обошёл стол и подошёл к нему вплотную. — Шантажом? Угрозами? Ты заставил ее поверить, что меня убьют, если она не заплатит.
— Ты заставил её жить в страхе сорок лет. Ты украл у неё жизнь, Глеб. Ты украл у нас всех спокойную жизнь.
— Да она сама виновата! — брызжа слюной, выкрикнул Глеб. — Наивная дура. Поверила в бандитов. Я просто придумал схему, а она повелась.
— Если бы она хоть раз, хоть раз поговорила с тобой, всё бы вскрылось. Но она боялась. Это её страх, не мой. Я просто брал то, что лежало плохо.
Звонкая пощёчина разорвала воздух. Это был не я.
Это была Света. Она вскочила и ударила брата по лицу. С размаху, всей ладонью.
— Заткнись! Не смей говорить про маму! Подлец!
Глеб схватился за щеку. В его глазах мелькнуло бешенство. Он замахнулся на сестру, но я перехватил его руку. Моя хватка была железной.
Я, может, и старик, но руки, которые тридцать лет гнули арматуру, ещё помнили силу. Я сдавил его запястье так, что он взвыл. Прямо по золотому браслету часов.
— Вон! — тихо сказал я. — Вон из моего дома!
— Ты не имеешь права! — зашипел Глеб, пытаясь вырваться. — Я наследник. Тут половина моя. Я тебя по судам затаскаю.
— Я тебя в дурку сдам. Признаю недееспособным. Ты ничего не докажешь. Это просто бумажки.
Я отпустил его руку. Он отшатнулся, потирая запястье.
— Суд?
Я подошел к столу и взял тот самый пухлый конверт, который лежал с краю.
— Ты пришел за деньгами, Глеб? За наследством?
— Да! Это моё по закону!
— Вот! — Я кинул конверт ему в грудь.
Глеб рефлекторно поймал его. Глаза его алчно блеснули. Он почувствовал тяжесть, плотность пачки.
— Что тут? Наличка? Ты снял со счетов?
— Открой.
Он дрожащими пальцами надорвал бумагу. Внутри была плотная стопка. Он вытащил её. Лицо его вытянулось.
Это была «кукла». Нарезанная газетная бумага, аккуратно сложенная по размеру купюр. Сверху и снизу лежали ксерокопии тех самых писем с угрозами, а посередине — одна настоящая купюра.
Десять рублей советских. Красненькая. Та, с которой он начал свой бизнес в детстве, воруя мелочь из моих карманов.
— Это всё, что ты получишь, — сказал я. — Я уже был у нотариуса.
— Я оформил дарственную на квартиру и дачу на Светлану, и написал завещание. Всё моё имущество переходит ей. А тебе, Глеб, я оставил только этот червонец. На память.
— Ты… ты не мог, — прохрипел он. Бумага посыпалась из его рук на пол, как грязный снег.
— Мог и сделал. А насчёт судов… — Я кивнул на файл с фотографиями и распечатками. — Петрович, мой друг, уже передал копии этих документов и видеозаписи своему племяннику в прокуратуру. Заявление о мошенничестве и вымогательстве в особо крупном размере я написал сегодня утром.
— Ход ему пока не дали. Пока. Но если ты, Глеб, хоть пальцем тронешь Свету, или попытаешься судиться, или просто появишься на моём горизонте — эта папка ляжет на стол следователю. Статья 189 Уголовного кодекса Украины. До двенадцати лет.
— Тебе там понравится, сынок. Там любят таких, как ты. Там тебе быстро объяснят, что такое настоящие «серьёзные люди».
В комнате повисла тишина. Слышно было только, как гудит холодильник на кухне и как тяжело дышит Глеб.
Он понял. Он всё понял. Он посмотрел на меня. В его взгляде была ненависть. Чистая, дистиллированная.
— Будь ты проклят, батя! — прошипел он.
— И ты, и твоя память, и твоя умершая жена. Вы мне жизнь сломали.
Он развернулся и пошёл к выходу. Я услышал, как хлопнула входная дверь. Услышал, как заурчал мотор его машины во дворе.
Как взвизгнули шины. Ноги мои подкосились. Я сел на стул. Света стояла у окна, закрыв лицо руками, и плакала. Тихо, беззвучно, вздрагивая худыми плечами.
Мы сидели молча ещё минут десять. Пол был усеян обрезками газет. «Кукла», которую я клеил всю ночь, теперь казалась мусором.
— Пап! — Света повернулась ко мне. Глаза у неё были красные, опухшие.
— Ты правда написал заявление? Ты посадишь его?
Я посмотрел на свои руки. Узловатые, в старческих пятнах. Руки, которые строили, а не ломали.
— Нет, дочка, не посажу. Не по-людски это — сына в тюрьму сажать, какой бы он ни был.
— Бог ему судья. Но пугать его надо было, чтобы он исчез, чтобы он забыл дорогу сюда.
— А если он вернётся?
Обсуждение закрыто.