— голос Артура прорезал ее мысли. — Слева на полшага. Улыбаться, кивать. Вот и умница. Может, чему-то за десять лет все-таки научилась.
У входа в Marriott их ждала женщина лет двадцати семи в бордовом платье с глубоким декольте, демонстрирующим загорелую кожу и золотую цепочку. Карина бросилась к Артуру прежде, чем машина полностью остановилась, и на ее лице расцвела улыбка, предназначенная ему одному. Улыбка, которую женщины дарят не начальникам, а любовникам. Интимная, обещающая, не оставляющая сомнений.
— Артур, наконец-то! Герр Шмидт уже в VIP-зоне, нервничает, все посматривает на часы. — Она понизила голос до полушепота, наклонившись так близко, что ее духи, сладкие, тяжелые, совсем не подходящие для делового мероприятия, окутали его. — Я ему шнапс заказала, как вы велели, но он все равно хмурится, немцы такие педанты.
— Ничего, разберемся. — Артур накрыл ее ладонь своей, задержав прикосновение на секунду дольше, чем требовалось.
Только после этого Карина соизволила обернуться к Веронике, окинув ее взглядом, каким смотрят на прислугу, забывшую свое место, или на старую мебель, которую давно пора выбросить, но все руки не доходят.
— О, Вероника! Какой скромный наряд, — в ее голосе звенела издевка, плохо замаскированная под светскую любезность. — Я сначала подумала, это наш водитель Майкл жену свою привез на банкет потанцевать.
Она рассмеялась звонко, уверенно, смехом женщины, которая знает свое место в этой иерархии. И на ее запястье блеснул тот самый браслет: десять тысяч долларов, Cartier, белое золото с бриллиантовой застежкой.
Артур хохотнул вместе с ней, даже не взглянув на жену, и взял Карину под руку тем жестом, которым мужчины берут под руку женщин, которыми гордятся.
— Идем, дорогая. Веронике полезно пешком пройтись, размяться после машины. Ей врачи рекомендовали больше двигаться.
Они двинулись к лифтам впереди, плечом к плечу, как хозяева вечера, как пара, которая принадлежит друг другу. А Вероника плелась следом на расстоянии нескольких шагов, чувствуя на себе равнодушный взгляд швейцара в ливрее с золотыми пуговицами.
Десять лет. Десять лет молодости, похороненная карьера, которой завидовали коллеги, ребенок, которого она потеряла и оплакивала в одиночестве. И вот итог. Идти позади любовницы мужа, как приживалка, как бедная родственница из провинции, приглашенная из жалости.
Но что-то внутри нее не сломалось в этот момент. Наоборот, встало на место, как позвонок, который годами был смещен и вдруг вернулся в правильное положение со щелчком. Та Вероника, которая спорила с профессорами Университета и побеждала в спорах, которая получала гранты в Гейдельберге, обойдя сотню претендентов, которая переводила речи министров и не боялась поправить дипломата, если тот неточно цитировал Гёте. Та Вероника никуда не делась. Она просто спала. Десять лет.
Банкетный зал на последнем этаже сиял огнями, и за панорамными окнами раскинулся ночной город. Россыпь огней до самого горизонта, прочерченная темной лентой реки и мерцающими точками автомобильных фар на мостах.
Артур указал на круглый столик за декоративной колонной, обвитой искусственным плющом и гирляндой, в самом дальнем углу зала, подальше от основных гостей.
— Сиди здесь. Ешь. Пей. Не высовывайся, — он говорил тоном, каким отдают команды провинившейся собаке, не глядя ей в глаза. — Если понадобишься, пришлю Карину, она тебя найдет.
— Конечно, — ответила Вероника и села на стул с бархатной обивкой, заказав у проходившего официанта воду без газа и ломтик лимона.
Место за колонной оказалось идеальным наблюдательным пунктом. Отсюда весь зал лежал как на ладони, и никто не обращал на нее ни малейшего внимания. Потому что кому интересна серая мышь в бежевом платье, когда вокруг столько ярких нарядов, столько громких голосов, столько важных людей, желающих быть замеченными? «Галерка в театре, — подумала она, поднося стакан к губам, — самые дешевые места, но лучший обзор».
Немецкая делегация расположилась у главного стола в центре зала. Шесть человек в одинаковых темных костюмах сидели с прямой осанкой людей, привыкших к дорогим креслам и чужому вниманию. Во главе сидел герр Шмидт — седой, высокий, худощавый, с лицом человека, привыкшего, что мир подстраивается под него, а не наоборот, и не терпящего возражений.
Вероника узнала его сразу, хотя прошло восемь лет. Ганноверский выговор с характерным произношением согласных, привычка постукивать указательным пальцем по столу, когда собеседник говорит глупости, и нетерпимость к непрофессионализму, которая делала работу с ним одновременно сложной и захватывающей.
Рядом со Шмидтом сидел молодой человек с кожаной папкой и блокнотом — очевидно, переводчик, присланный какой-то столичной фирмой или нанятый через агентство. Парня явно наняли по объявлению «недорого, срочно, с выездом», и он уже проигрывал эту гонку с разгромным счетом. На лбу выступила испарина, галстук сбился набок, а в глазах застыло выражение человека, который понял, что сел не в тот поезд, но выпрыгивать уже поздно….
Обсуждение закрыто.