Вероника осталась наедине с зеркалом и бриллиантами, стоившими больше, чем ее годовой заработок в той, прежней жизни. Хотя нет, в прежней жизни она получала по полторы, а в удачные дни и по две тысячи долларов за смену, так что колье потянуло бы месяца на полтора хорошей загрузки, не больше.
Когда шаги мужа стихли окончательно, она открыла шкаф и, отодвинув стопку шерстяных свитеров, которые он тоже выбирал сам, достала деревянную шкатулку с резной крышкой. Подарок матери на окончание университета.
Внутри лежало ее настоящее лицо, ее подлинная биография, спрятанная от мужа так тщательно, что он даже не подозревал о ее существовании. Красный диплом переводческого факультета Государственного университета с отличием по всем специальным дисциплинам. Сертификат DAAD с готическим шрифтом заголовка и гербом Гейдельбергского университета. Аккредитации синхрониста с логотипами международных экономических форумов и энергетических гигантов. Фотография в тонкой рамке с молодой женщиной в строгом костюме рядом с немецким послом на приеме в честь открытия торгового представительства. И отдельно, в прозрачном файле, потертый бейдж с голубой эмблемой ООН и ее именем, набранным официальным шрифтом международных документов.
Восемь языков на профессиональном уровне: немецкий, французский, английский, японский, итальянский, испанский, китайский и жестовый язык, который она выучила факультативно, потому что преподаватель говорил, что настоящий переводчик должен уметь работать с любой аудиторией. Три из них — с ганноверским, кансайским и тосканским акцентами, потому что профессора считали, что хороший синхронист обязан подстраиваться под региональные особенности речи, улавливать диалектные нюансы, чувствовать разницу между берлинским и мюнхенским произношением.
Вероника провела пальцем по глянцевой поверхности диплома и вспомнила санаторий в горах, сосновый воздух, хруст снега под ногами и собственное отражение в окне палаты — бледное, измученное, пустое.
Она приехала туда больше десяти лет назад, разбитая, выпотрошенная, потерявшая ребенка на четвертом месяце после трех конференций подряд, после череды ночных перелетов между часовыми поясами, после недель, когда она спала по 4 часа в сутки и питалась кофе из автоматов. Врачи говорили, что организм не выдержал нагрузки. Она говорила себе: «Ты убила его работой, своими амбициями, своим желанием быть лучшей».
Артур появился тогда как спаситель — внимательный, щедрый, засыпавший ее цветами и обещаниями, клявшийся оградить от всех тревог мира и позаботиться о ней так, как она того заслуживает. Она не заметила момента, когда «оградить» превратилось в «запереть», когда «позаботиться» стало означать «решать за нее», когда его любовь обернулась тотальным контролем над каждым ее шагом, каждым словом, каждым вдохом.
Он познакомился с ней уже сломанной, в депрессии, отказавшейся от карьеры ради здоровья, и решил, что такой она была всегда: тихой, послушной, благодарной за каждую подачку. Ему было удобнее думать, что жена — бывшая секретарша, немного знавшая языки, случайно вытянувшая счастливый билет в лотерее жизни. Он не интересовался, чем она занималась до встречи с ним. Кем работала, чего добилась? Все это осталось за границей его любопытства. Ему было удобнее не знать, удобнее считать ее пустым местом.
Вероника закрыла шкатулку и убрала ее обратно, за стопку свитеров, туда, где Артур никогда не стал бы искать, потому что сам туда вещи не клал. Потом подошла к зеркалу, достала из косметички темно-красную помаду — подарок самой себе на прошлый день рождения, тайный, несогласованный, купленный украдкой в торговом центре, — и аккуратно провела по губам, глядя, как меняется лицо, как появляется в нем что-то от прежней Вероники. Это был ее маленький бунт, крошечный акт неповиновения, который Артур, возможно, даже не заметит, но который она сама будет чувствовать весь вечер.
Она посмотрела на свое отражение: бежевое платье, бриллиантовое колье, темно-красные губы. И звук закрывающейся за мужем двери показался ей предвестием чего-то неизбежного, тектонического сдвига, который уже начался и который невозможно остановить.
В салоне Bentley пахло кожей и одеколоном мужа — тяжелым, амбровым, таким же самоуверенным, как его владелец, заполнявшим собой все пространство и не оставлявшим места ничему другому. Артур смотрел в окно на проплывающие огни центрального проспекта, на снежные вихри в свете фонарей, на темные силуэты и диктовал правила, не поворачивая головы. Зачем смотреть на жену, когда можно смотреть на город, который он считал почти своим?
— Держишься слева от меня. Не впереди, не сзади, слева, на полшага. Когда я разговариваю с кем-то важным, не встреваешь, не комментируешь, не строишь умное лицо. Если к тебе обратятся напрямую — улыбаешься, киваешь, говоришь «да-да, конечно». Ничего больше. Поняла?
— Хорошо.
— Карина будет переводить. Она, между прочим, престижную академию закончила, два языка знает, не то что деревенские бабы вроде тебя. С ней можно не краснеть перед иностранцами.
Вероника молча смотрела на снежные вихри за окном, на огни города, мелькавшие печальными метеорами, на свое размытое отражение в стекле. Месяц назад она проверила выписку по его карте. Не специально: конверт лежал на столе в кабинете, а она зашла забрать чашку, и взгляд случайно упал на строчки с суммами. Столичный ЦУМ, ювелирный бутик, браслет Cartier за десять тысяч долларов. Дата покупки совпадала с его последней командировкой. Она никогда не видела этот браслет, значит, он предназначался не ей.
— Ты меня слышишь вообще?
Обсуждение закрыто.