Овальное зеркало в дубовой раме, доставшееся от прежних хозяев особняка, вместе с парой кресел и тяжелой люстрой в гостиной, отражало женщину в бежевом платье с воротником под самое горло. Именно таком, какое одобрил бы Артур, если бы вообще замечал, что она надевает. Если бы хоть раз за последние годы посмотрел на нее как на живого человека, а не как на предмет интерьера. Вероника провела пальцами по щеке, изучая свое лицо так, как изучают карту забытой местности.
Черты еще молодые, 35 — не возраст, но во взгляде поселилось что-то от заколоченных окон, от домов, в которых давно погас свет и которые медленно врастают в землю, забытые всеми. За стеклом бушевала декабрьская метель, швыряя снег в окна коттеджа с той яростью, на какую способна только северная зима, и эта белая пелена отрезала элитный поселок от остального мира надежнее любого забора. Любой охраны, любых кованых ворот с видеодомофоном.
Ее жизнь за эти годы превратилась в дорогую ткань, из которой муж скроил не платье, а чехол для мебели — удобный, практичный, незаметный на фоне обстановки. 3650 дней. Она вела этот счет с той же пугающей точностью, с какой заключенные царапают черточки на стенах камер.
И каждый прожитый день молчания откладывался где-то внутри, превращаясь в странный капитал, ценность которого она сама пока не понимала. Но чувствовала: копится, зреет, ждет своего часа. Приглашение лежало на туалетном столике в плотном конверте с золотым тиснением.
Название «Rheinmetall Industries» кольнуло под ребрами так, что пришлось на секунду прикрыть глаза и вспомнить, как дышать. Экономический форум, 8 лет назад. Другая жизнь, другая она.
Тогда она сидела в кабине синхронного перевода, и ее голос звучал в наушниках министров и промышленников, превращая немецкую речь в родную так плавно, что слушатели забывали о существовании переводчика.
Дверь распахнулась без стука. Артур никогда не утруждал себя подобными условностями в собственном доме, который он любил называть «Моя крепость», забывая, что в каждой крепости есть темница.
— Стоишь тут, любуешься? — Он прошелся взглядом по ее фигуре так, как перекупщик оценивает машину на авторынке, выискивая скрытые дефекты, потертости, следы небрежной эксплуатации. — Повернись.
Вероника послушно повернулась, привычным движением расправив плечи, и муж шагнул ближе, дернул воротник, расправляя несуществующую складку.
Движение вышло резким, больше похожим на попытку придушить, чем на заботу, и она почувствовала, как его пальцы царапнули шею.
— Сойдет, — выдал он наконец, отступив на шаг. — Хотя все равно выглядишь как продавщица из деревни, которая выиграла в лотерею и не знает, куда деньги девать. Платье ты сама выбирала, а толку? На тебе и Dior будет смотреться как с барахолки.
Артур достал из кармана пиджака бархатную коробочку с логотипом ювелирного дома и щелкнул крышкой.
— Надень. Немцы должны видеть, что у меня все серьезно.
Бриллиантовое колье легло на шею холодной тяжестью. Пятьдесят тысяч долларов, превратившиеся в изящный ошейник с застежкой, которую она не могла расстегнуть сама. Вероника почувствовала, как камни давят на ключицы, как металл холодит кожу, и подумала, что невольникам в древности, наверное, было примерно так же, когда хозяева украшали их перед продажей. Золото на шее ничего не меняло в их положении, только подчеркивало принадлежность.
— Рот на банкете не открывай, — продолжал Артур, застегивая замок колье и проверяя, надежно ли он держится. — Герр Шмидт привез целую делегацию, там серьезные люди, не твоего ума дело. Будешь молчать и улыбаться. Поняла? Не хватало еще, чтобы ты своим кухонным немецким опозорила меня перед европейскими партнерами.
— Я помню: молчать и улыбаться.
— И руку первой не протягивай. У тебя ладони вечно влажные, как у доярки после смены. Немцы такого не понимают, они народ брезгливый.
Он вышел, не оглянувшись, и шаги его гулко отдавались на лестнице. Тяжелые, хозяйские шаги человека, который привык, что мир расступается перед ним…
Обсуждение закрыто.