— Это не телефонный разговор. До воскресенья.
Гудки. Люда швырнула телефон на диван. Руки тряслись.
— Мама? — Полина стояла в дверях с учебником в руках. — Это бабушка звонила?
— Да. Они приедут в воскресенье.
— Я не хочу их видеть.
— Полина…
— Они всегда тебя обижали. Я видела. Я не глупая.
Люда притянула дочь к себе, обняла:
— Это твои бабушка и дедушка. Они любят тебя. Они любят папу.
Она стерпит. Двенадцать лет. Ее дочери было 12 лет, а она рассуждала как взрослая. Когда это случилось? Когда Полина перестала быть ребенком?
В воскресенье Валентина Ивановна и Петр Михайлович приехали ровно в полдень. Черная машина, строгие пальто, поджатые губы. Они поздоровались с Людой кивком, зато детей расцеловали — даже Полину, которая стояла как деревянная.
— Ну что, внучата, поедем в кафе? — Петр Михайлович потрепал Костика по голове. — Мороженое, пирожные — все для вас.
— А мама? — спросила Машенька.
— Мама отдохнет. Ей нужно побыть одной.
Люда смотрела, как дети садятся в машину. Полина обернулась, бросила на мать тревожный взгляд. Люда улыбнулась ей: мол, все хорошо, не переживай. Когда машина уехала, она наконец разрешила себе заплакать. Стояла посреди пустой кухни и плакала от бессилия, от обиды, от страха.
Два месяца. Осталось полтора. А она до сих пор не знала, что делать. Телефон завибрировал. Сообщение от Татьяны: «Есть идея. Приеду вечером». Идея оказалась простой и безумной одновременно.
— Моя тетка, — Татьяна расхаживала по кухне, размахивая руками. — Помнишь, я рассказывала? Галина Петровна. Она ищет помощницу по хозяйству.
— Домработницу, что ли?
— Называй как хочешь. Убираться, готовить, продукты покупать. Три раза в неделю по полдня. Платит хорошо, она одинокая, денег куры не клюют.
— Тань, я не могу…
— Что ты не можешь? Работать? Людка, очнись. У тебя трое детей и полтора месяца до выселения. Ты можешь себе позволить гордость?
Люда молчала. Гордость. Она даже забыла, как это — гордиться собой. Последние тринадцать лет она была просто тенью Игоря. Женой. Матерью. Домохозяйкой. Никем.
— Когда можно встретиться с твоей теткой?
— Завтра. Я позвоню ей сейчас.
Галина Петровна оказалась невысокой худощавой женщиной лет семидесяти, с цепким взглядом и неожиданно крепким рукопожатием. Она жила в старом доме на окраине — не в квартире, а в настоящем доме с садом и верандой.
— Значит, ты Танюшкина подруга, — она оглядела Люду с головы до ног. — Муж бросил?
— Да.
— Дети есть?
— Трое.
— Работала когда-нибудь?
— Давно. До замужества.
Галина Петровна хмыкнула:
— А руки у тебя откуда растут? Готовить умеешь?
— Умею. Тринадцать лет готовила.
— Полы мыть не брезгуешь?
— Нет.
— Хм… — Галина Петровна прищурилась. — Танька говорит, ты честная. Это правда?
— Надеюсь.
— Надеется она, — старуха неожиданно рассмеялась. — Ладно, приходи послезавтра. В 9 утра. Посмотрим, на что ты годишься.
Люда вышла из дома Галины Петровны с колотящимся сердцем. Это была работа. Пусть странная, пусть унизительная (как бы отреагировал Игорь, узнай он, что его жена пошла в домработницы), но работа. Деньги. Шанс.
Вечером она впервые за две недели приготовила нормальный ужин. Не полуфабрикаты, не бутерброды — настоящий борщ, котлеты, пюре. Дети ели с аппетитом, и Люда смотрела на них, чувствуя, как что-то внутри медленно оттаивает.
— Мама, а ты чего улыбаешься? — Костик поднял голову от тарелки.
— Просто так, сынок. Просто рада, что вы у меня есть.
— А папа?
— Что папа?
— Ты по нему скучаешь?
