Семья может исцелять, а может и ранить. Эта история — о втором.
Овсянка уже остывала в тарелках, когда Игорь произнес эти слова. Произнес так, будто сообщал о погоде за окном или о том, что закончился сахар:
— Ухожу от тебя.
Люда застыла с ложкой в руке. Младшая, четырехлетняя Машенька, возила кашу по тарелке, создавая причудливые узоры. Средний, семилетний Костик, сосредоточенно ковырял изюминки. Только старшая, двенадцатилетняя Полина, подняла голову и посмотрела на отца странным, недетским взглядом.
— Что? — голос Люды прозвучал хрипло.
— Ухожу. Вещи собрал еще вчера, пока ты детей укладывала. Чемодан в машине.
Он продолжал намазывать масло на хлеб. Методично, ровным слоем, от края до края, как делал это каждое утро последние тринадцать лет их совместной жизни.
— Игорь, я не понимаю…
— А что тут понимать, Люда? — он наконец поднял глаза. Обычные глаза. Серые, чуть усталые. Никакой злости, никакого раздражения. Просто констатация факта. — Устал. Не хочу больше. Имею право.
— Папа, ты куда? — подал голос Костик.
— Папа уезжает, сынок. По работе.
— Надолго?
— Надолго.
Люда почувствовала, как пол уходит из-под ног. Она сидела на стуле, но ощущение было именно таким — бесконечное падение в пустоту.
— У тебя кто-то есть?
Игорь пожал плечами:
— Это имеет значение?
— Для меня — да.
— Тогда нет. Никого нет. Просто не хочу больше так жить.
Он встал, отнес тарелку в раковину. Ополоснул ее — всегда был аккуратистом. Вернулся, поцеловал детей в макушки. Машенька потянулась к нему ручками:
— Папочка, а ты мне привезешь куклу?
— Привезу, солнышко.
Он даже не посмотрел на Люду. Просто взял ключи от машины и вышел. Дверь закрылась с тихим щелчком. Полина молча смотрела на мать. В ее глазах стояли слезы, но она не плакала. Сжала губы совсем как взрослая и продолжила есть остывшую овсянку.
— Мама, а папа точно вернется? — Костик смотрел встревоженно.
— Конечно, сынок. Доедай кашу.
Люда не помнила, как отвела детей: младшую — в садик, Полину и Костю — в школу. Не помнила, как вернулась в пустую съемную квартиру. Не помнила, как сползла по стене прямо в коридоре и просидела там до обеда, глядя в одну точку.
Съемная квартира. Двенадцать лет она просила Игоря задуматься о своем жилье. Двенадцать лет он отвечал: «Зачем? Нам и тут хорошо. Не тесно, район приличный. А ипотека — это кабала». И она соглашалась. Как соглашалась со всем. С тем, что ушла с работы после рождения Полины: «Зачем тебе работать? Я достаточно зарабатываю». С тем, что недоучилась в институте: «Диплом детям не нужен, им мать нужна». С тем, что ее родители остались далеко, в маленьком городке, за 400 километров: «Зачем нам с ними рядом жить? Свою жизнь надо строить».
Она строила. Тринадцать лет строила. А он взял и ушел. За завтраком. Между овсянкой и бутербродом с маслом.
Телефон зазвонил около трех. Незнакомый номер.
— Людмила Васильевна? Это из садика беспокоят. Вы Машу забирать собираетесь? Рабочий день заканчивается.
Люда вскочила, схватила сумку. Ноги были ватными, голова — пустой. Она бежала по улице, не разбирая дороги, и только одна мысль крутилась в голове: «Как же так? Как же так?»
Машенька сидела на лавочке у входа, обнимая плюшевого зайца. Воспитательница смотрела неодобрительно:
— Вы в порядке? Выглядите неважно.
— Все хорошо. Просто… дела.
Дома она достала телефон. 23 неотвеченных звонка — все ее. Ни одного от него.
«Игорь, нам нужно поговорить», — написала она.
Ответ пришел быстро: «Ни о чем. Алименты буду платить. Квартиру оплачу еще за два месяца. Дальше сама».
«А дети?»
«Буду видеться. Когда устроюсь».
Она перечитала сообщения раз, другой, третий. Пыталась найти в них скрытый смысл, намек на то, что все это дурной сон, ошибка, недоразумение. Позвонила Татьяне — единственной подруге, оставшейся еще со школьных времен.
— Тань, он ушел.
— Кто? Что случилось?
— Игорь. Ушел. Сегодня утром.
Пауза в трубке. Долгая, тяжелая.
— Людка, ты серьезно? Вот так просто ушел?
— Сказал: «Ухожу от тебя» — и вышел. За завтраком.
— Я сейчас приеду. Держись, слышишь?
Татьяна приехала через час — растрепанная, злая, с бутылкой вина и коробкой конфет.
— Подлец, — это было первое, что она сказала. — Я всегда знала, что он подлец.
— Тань, не надо.
— Надо, Людка! Тринадцать лет ты перед ним на цыпочках ходила. Троих детей родила. Себя похоронила заживо. А он: «Ухожу». Между прочим, какие у него права на эту квартиру?
— Никаких. Съемная же.
— А машина?
