«Нет, девочка моя, у тебя есть я. До тех пор, пока бьется мое сердце, ты никогда не будешь одинока», — твердо ответил Коваль. Услышав эти слова, Аленка судорожно прижалась к его широкой груди и горько разрыдалась, впервые дав волю слезам за все эти страшные дни. Богдан бережно и крепко обнял ее, молча стоя над свежей могилой и физически ощущая всю колоссальную тяжесть свалившейся на него ответственности. Отныне судьба этой хрупкой девушки полностью зависела только от него. Она была дочерью его названного брата и единственным живым напоминанием о погибшем Дмитрии.
После тяжелых похорон Богдан приложил максимум усилий, чтобы помочь Аленке восстановиться и вернуться к прерванной учебе. Девушка успешно восстановилась в медучилище, блестяще сдала все долги и весной две тысячи четырнадцатого года заслуженно получила красный диплом дипломированной медсестры. На тот момент ей исполнилось ровно восемнадцать лет. Вскоре она официально устроилась на работу в крупную городскую больницу, попав в сложное хирургическое отделение. Аленка трудилась очень старательно, брала дополнительные смены и никогда не жаловалась на усталость.
Жить она предпочла в скромной комнате, которую ей выделили в специализированном общежитии при больнице. Богдан продолжал регулярно передавать ей конверты с деньгами, но скромная девушка брала совсем немного, постоянно уверяя, что ей вполне хватает собственной медицинской зарплаты. Встречаться они стали заметно реже — примерно раз в один или два месяца. В остальное время Богдан лишь изредка звонил по телефону, чтобы коротко справиться о ее делах. Аленка всегда отвечала лаконично и по существу: «Все нормально, дядя Богдан, много работаю, у меня все просто отлично».
Между ними по-прежнему сохранялась определенная невидимая дистанция, что было вполне логично. Он был старым вором в законе с криминальным прошлым, а она — молодой, честной медсестрой, спасающей человеческие жизни. Это были два совершенно разных, параллельных мира. Однако их глубокая духовная связь не обрывалась ни на секунду. Богдан постоянно чувствовал свою святую ответственность, а Аленка испытывала к нему искреннюю, глубокую благодарность и нечто очень похожее на настоящую дочернюю любовь. Так незаметно шли годы: миновали две тысячи четырнадцатый, пятнадцатый и шестнадцатый.
Возраст Богдана неумолимо перевалил за пятидесятилетний рубеж. Его волосы стали абсолютно седыми, лицо покрылось сетью глубоких морщин, однако богатырское здоровье пока не подводило. Свои криминальные дела он теперь вел предельно неторопливо, стараясь полностью избегать неоправданного риска. Мужчина прекрасно отдавал себе отчет в том, что очередная тюремная ходка может стать для него последней в жизни. Но слепая судьба распорядилась его жизнью совершенно иначе. Весной две тысячи семнадцатого года старого авторитета снова взяли под стражу.
Неожиданно всплыло одно очень старое, нерешенное дело, связанное с крупным обналом еще из далекого две тысячи четырнадцатого года. Очевидно, кто-то из бывших подельников решил сдать Коваля, чтобы спасти собственную шкуру. Полицейское следствие прошло на удивление быстро, а собранная доказательная база оказалась железобетонной. Очередной суд состоялся в начале жаркого июня. Вынесенный судьей приговор поражал своей беспрецедентной жесткостью — целых семь лет лишения свободы в колонии строгого режима. Богдан выслушал вердикт с ледяным спокойствием, ничем не выдав своих истинных эмоций.
На тот момент ему исполнился пятьдесят один год, и это был уже седьмой по счету тюремный срок в его бурной биографии. В глубине души Коваль отчетливо понимал, что эта ходка, скорее всего, станет финальной точкой в его криминальной карьере. По старой памяти его этапом отправили отбывать наказание все в ту же до боли знакомую ИК-29. Знакомая зона встретила его привычным суровым режимом и обшарпанными стенами старых бараков. Как вор в законе, Богдан обладал здесь неоспоримым, колоссальным авторитетом среди местного контингента.
Его отлично помнили местные сидельцы-старожилы, а молодые новички относились к легендарному законнику с неподдельным трепетом и уважением. Он вновь приступил к привычной работе в тюремном швейном цеху, жил строго по воровским понятиям и принципиально не создавал никаких конфликтных ситуаций с администрацией. Узнав о суровом приговоре, Аленка сразу же написала ему короткое, сугубо деловое письмо. В нем она твердо обещала, что будет регулярно навещать его и передавать все необходимые посылки с продуктами. Богдан ответил ей отказом, посоветовав не тратить на него время и жить своей молодой, счастливой жизнью.
Однако упрямая девушка категорически отказалась его слушать. Спустя полгода, в самом начале две тысячи восемнадцатого, она лично приехала к нему на официальное свидание. Они сидели в комнате для посетителей, разделенные широким столом, и разговаривали предельно сдержанно, стараясь не привлекать лишнего внимания охраны. Аленка поделилась новостью о том, что недавно переехала жить поближе к колонии и успешно устроилась работать медсестрой в небольшую больницу в соседнем поселке. Богдан лишь молча кивал головой, внимательно слушая и испытывая в душе огромную благодарность за то, что дочь брата не бросила его в беде.
Наступила теплая весна две тысячи девятнадцатого года. Богдан отсидел ровно два года из назначенных семи. Тюремная жизнь на строгой зоне текла своим привычным, монотонным чередом: ежедневный жесткий режим, изнурительная работа в швейном цеху и поддержание незыблемого авторитета среди простых сидельцев. К Ковалю постоянно шли люди за житейским советом или для разрешения сложных спорных ситуаций. Он неизменно судил строго по понятиям, максимально справедливо и не тратя лишних слов на пустые разговоры. Тюремная администрация предпочитала не вмешиваться в его дела, отлично зная, что от этого авторитета проблем с дисциплиной точно не будет.
В один из апрельских дней Богдану неожиданно принесли письмо от Аленки. Послание было совсем коротким и написанным в подчеркнуто деловом тоне. В нем девушка сообщала невероятную новость: она смогла устроиться на постоянную работу медсестрой прямо в тюремную больницу ИК-29 — в ту самую колонию, где он сейчас отбывал свой срок. Она писала, что получила это место благодаря хорошим рекомендациям от знакомых врачей, условия труда там оказались весьма приличными, а заработная плата выгодно отличалась от оклада в обычной поселковой больнице. К своим новым обязанностям она должна была приступить ровно через две недели.
Богдан перечитал полученное письмо дважды, не веря собственным глазам. В его груди поселилось очень странное, смешанное чувство: острая, колючая тревога тесно переплелась с чем-то невероятно теплым и родным. С одной стороны, Аленка теперь будет совсем рядом, на одной с ним закрытой территории, и он сможет видеть ее гораздо чаще. Но с другой стороны, это решение таило в себе колоссальную опасность для молодой девушки. Строгая зона — это крайне жестокое, суровое и абсолютно непредсказуемое место, где царят волчьи законы.
Молодая, привлекательная медсестра среди тысяч изголодавшихся по женскому вниманию уголовников — это всегда невероятно лакомый и опасный кусок. Коваль на собственном богатом опыте прекрасно знал, чем обычно заканчиваются подобные истории за колючей проволокой. Недолго думая, он написал ей категоричный ответ: «Одумайся и еще раз все хорошенько взвесь. Строгая зона — это совершенно неподходящее место для такой девушки, как ты». Однако упрямая Аленка предпочла оставить это предостережение без ответа.
Спустя ровно месяц Богдан воочию увидел ее в тюремном медицинском блоке, куда пришел на свой плановый профилактический осмотр. Едва переступив порог кабинета, он заметил Аленку: она стояла возле зарешеченного окна в белоснежном медицинском халате и сосредоточенно вносила какие-то данные в толстый регистрационный журнал. Девушка обернулась на звук шагов, мгновенно узнала вошедшего дядю Богдана, но ни единым жестом или взглядом не подала виду. Ее поведение оставалось подчеркнуто профессиональным и отстраненно холодным.
«Здравствуйте, заключенный. Пожалуйста, присаживайтесь на кушетку, сейчас я измерю ваше артериальное давление», — сухим, казенным тоном произнесла медсестра. Богдан молча опустился на указанное место, а девушка подошла вплотную, ловко закрепила на его руке манжету тонометра и начала ритмично накачивать воздух резиновой грушей. Между ними повисло тяжелое, почти осязаемое молчание, которое нарушалось лишь мерным тиканьем старых настенных часов. Внимательно посмотрев на шкалу прибора, Аленка аккуратно записала полученные показания в медицинскую карточку и сняла манжету.
«Ваши показатели в пределах допустимой нормы. Имеются ли у вас какие-то конкретные жалобы на здоровье?» — официально поинтересовалась она. «Никак нет, жалоб не имею», — так же сухо ответил Богдан. «В таком случае вы можете быть свободны и возвращаться в свой отряд», — резюмировала Аленка. Коваль медленно поднялся с кушетки и пристально посмотрел в ее глаза. Ему отчаянно хотелось сказать ей так много важных слов, но он заставил себя промолчать, понимая всю опасность ситуации. Он развернулся и вышел в коридор, а тяжелая дверь кабинета плотно закрылась за его спиной.
Аленка осталась сидеть за своим рабочим столом, методично продолжая заполнять многочисленные медицинские формуляры. Необходимая дистанция между ними была успешно сохранена, и именно так было наиболее правильно в сложившихся обстоятельствах. По неписаным законам зоны никто из заключенных или охраны не должен был даже догадываться об их тесной связи. Любая утечка информации представляла огромную угрозу для безопасности самой Аленки и могла нанести непоправимый ущерб репутации Богдана.
Настоящий вор в законе не имеет права заводить семью, иметь детей или испытывать какие-либо сердечные привязанности. Если тайное вдруг станет явным, неизбежно начнутся крайне неудобные вопросы, поползут грязные слухи, что в конечном итоге приведет к полной и безоговорочной потере воровского авторитета. Коваль осознавал эту суровую истину абсолютно четко, до самого дна своей души. На протяжении последующих долгих месяцев их встречи носили исключительно редкий и эпизодический характер. В основном это были рутинные плановые медосмотры раз в квартал или крайне редкие визиты Богдана в медблок по каким-то мелким, незначительным поводам.
Каждый раз их общение строилось на подчеркнуто официальной ноте — исключительно как диалог строгой медсестры и обычного осужденного. Они не позволяли себе абсолютно никакой эмоциональной близости или обсуждения сугубо личных, семейных тем. Аленка всегда держалась максимально профессионально, а Богдан сохранял ледяную, отстраненную невозмутимость. Однако каждый раз, украдкой глядя на ее сосредоточенное лицо, старый вор испытывал в глубине души огромное, ни с чем не сравнимое облегчение просто от осознания того факта, что она находится здесь, совсем рядом, и с ней все в полном порядке.
Остальные зэки даже не подозревали о существовании какой-либо скрытой связи между грозным авторитетом и молоденькой медсестрой. Искушенные смотрящие, обладавшие звериным чутьем на подобные скрытые вещи, возможно, о чем-то и догадывались, но предпочитали держать языки за зубами. Коваль был фигурой колоссального масштаба, и к нему питали безграничное, почти мистическое уважение. Если такой влиятельный человек решил сохранить что-то в тайне, значит, на то имелись веские, неоспоримые причины, и лезть в это дело с расспросами было равносильно самоубийству.
Со своей стороны, Аленка выполняла свои обязанности в тюремной больнице предельно аккуратно, стараясь не допускать никаких конфликтных ситуаций или эксцессов. Она приходила на смену, четко и добросовестно делала свою нелегкую работу, а затем молча уходила домой. В общении с заключенными девушка всегда соблюдала строгую дистанцию и официальный тон, никогда не позволяя себе лишних улыбок, неуместного кокетства или двусмысленных намеков. Она прекрасно понимала, в каком опасном месте находится. Аленка выросла невероятно умной и рассудительной — вся в своего покойного отца Дмитрия.
Две тысячи двадцатый год прошел на территории зоны относительно спокойно и без серьезных потрясений. Однако когда глобальная пандемия накрыла всю страну, тюремные учреждения были немедленно переведены на строжайший карантинный режим. Все личные свидания с родственниками были полностью отменены, а количество разрешенных посылок с воли резко ограничили. Богдан переносил эти жесткие лишения со стоическим спокойствием, подобающим старому сидельцу. Половина его срока — три тяжелых года — уже осталась позади, и до заветного освобождения, намеченного на лето две тысячи двадцать четвертого, оставалось продержаться еще четыре года.
Он методично высчитывал в уме оставшиеся дни не от жгучего нетерпения поскорее выйти на волю, а скорее по глубоко въевшейся привычке. Любой бывалый зэк всегда инстинктивно ведет мысленный отсчет своего срока. Следующие два года, две тысячи двадцать первый и двадцать второй, тянулись невыносимо медленно и вязко. Карантинные ограничения то немного ослабляли, давая глоток свежего воздуха, то вновь закручивали гайки до предела. Сама же рутинная жизнь на зоне практически не претерпевала никаких изменений. Изо дня в день перед глазами маячили все те же серые, унылые бараки, соблюдался все тот же однообразный, выматывающий режим, и встречались все те же хмурые лица арестантов.
Годы, проведенные в неволе, давали о себе знать — Богдан заметно постарел и осунулся. В свои пятьдесят шесть лет он был уже полностью седым мужчиной с глубокими, резкими морщинами на лице, а по утрам его начала мучить ноющая боль в натруженной спине. Но, несмотря на физическое увядание, его внутренний стержень оставался все таким же несгибаемым и железным, полностью оправдывая знаменитое воровское прозвище. Все эти трудные годы Аленка продолжала самоотверженно трудиться в стенах тюремной больницы. Их мимолетные встречи по-прежнему оставались крайне редкими и происходили лишь в случае крайней необходимости…
