В итоге следствие было вынуждено предложить сделку: если Коваленко согласится частично признать свою вину, ему гарантируют минимальный довесок к сроку. Адвокат срочно прибыл в колонию на встречу со своим подзащитным и детально обрисовал ему текущую ситуацию. Расклад был прост: в случае заключения сделки Богдану добавят всего год, максимум полтора года колонии. Если же он продолжит упираться, дело неминуемо дойдет до полномасштабного суда, и тогда ему могут впаять полные два года, при этом он будет вынужден сидеть за решеткой все то время, пока длятся долгие судебные разбирательства.
Коваль выслушал все аргументы молча, погрузился в свои мысли, а затем утвердительно кивнул головой. Он принял решение пойти на сделку не из страха перед наказанием, а руководствуясь исключительно здравым смыслом и холодной практичностью. Потерять год или полтора — это вполне терпимая плата, главное, что это проклятое дело будет окончательно закрыто, а его Аленка останется в полной безопасности. Двадцатого мая двадцать четвертого года состоялось короткое, закрытое судебное заседание, на котором Богдан формально признал свою вину в нанесении побоев.
Оглашенный судьей приговор оказался на удивление мягким: всего один год лишения свободы в качестве добавки к уже отбываемому сроку. Таким образом, заветная дата освобождения Коваля сдвинулась с июля двадцать четвертого на июль двадцать пятого года. Богдан выслушал вердикт стоя, с абсолютно непроницаемым, спокойным лицом, резонно рассудив, что лишний год — это вполне приемлемая цена за спокойствие семьи его друга, тем более что результат мог бы быть куда более плачевным. Нанятые адвокаты отработали свой огромный гонорар на все сто процентов.
Сразу после суда Богдана вернули в его привычный отряд, и размеренная жизнь на строгой зоне потекла своим чередом. Опять начались однообразные дни: соблюдение режима, изматывающая работа в цеху и поддержание воровского авторитета. После этой громкой истории уважение к Ковалю среди арестантов достигло поистине небывалых высот. Он делом доказал всем сомневающимся, что слово настоящего вора — это не пустой звук, а священный обет, и что долг чести всегда стоит выше любых личных, шкурных интересов. За поруганную честь дочери своего названного брата он ответил по всей строгости воровских законов.
Молодые, неопытные зэки с затаенным дыханием слушали пересказы этой кровавой истории и мотали на ус, а старые, убеленные сединами урки одобрительно и уважительно кивали головами. Побитые Лед и Днепр теперь старались держаться тише воды и ниже травы, обходя медблок десятой дорогой и появляясь там только в случаях крайней, жизненной необходимости. Завидев издалека силуэт Анны в белоснежном халате, они в панике опускали глаза в пол и ускоряли шаг, словно спасаясь от верной смерти. Первобытный страх настолько глубоко въелся в их жалкие душонки, что они твердо уяснили: попытка навредить этой девушке равносильна самоубийству.
Аленка продолжала добросовестно трудиться в больнице. Когда до нее дошли слухи о том, что ее дяде Богдану добавили целый год тюрьмы, ее сердце болезненно сжалось от невыносимого чувства вины. Однако вскоре смотрящий Черный лично передал ей короткое, но очень важное послание от Коваля: старый вор просил девушку ни о чем не переживать, уверяя, что все идет именно так, как было предначертано судьбой. Она с тяжелым сердцем приняла эти слова, понимая, что таков уж его несгибаемый характер и железные жизненные принципы, где святой долг всегда стоит на первом месте.
Летние месяцы июнь и июль пролетели на удивление спокойно и без происшествий. Богдану исполнилось пятьдесят восемь лет, и он отметил свой скромный день рождения в кругу самых близких и проверенных корешей по бараку. Праздновали очень тихо, без лишнего шума и пафоса: распили крепкий чифир, съели вкусную передачу с воли и долго, душевно разговаривали о прошлой, бурной жизни. До окончательного освобождения оставался ровно один долгий год, но Богдан считал оставшиеся дни с привычным для старого сидельца философским спокойствием, совершенно не изводя себя ненужным, нервным нетерпением.
Он прекрасно понимал, что этот год неминуемо пролетит, и тогда он наконец-то выйдет на волю, чтобы вместе со своей Аленкой начать абсолютно новую, светлую жизнь. Девушка твердо пообещала ему, что уволится из мрачной тюремной больницы ровно в тот день, когда за ним закроются ворота колонии. Они планировали навсегда покинуть холодный Харьков и начать все с абсолютно чистого листа, на новом месте. Тем самым старый вор собирался поставить финальную, жирную точку в выполнении своего священного долга перед погибшим Дмитрием.
Наступило лето двадцать четвертого года, которое пролетело в колонии привычно и размеренно. Богдан все так же монотонно стачивал рукавицы в душном швейном цеху, скрупулезно соблюдал все пункты тюремного режима и избегал малейших конфликтов с администрацией. Год до долгожданной свободы — это совершенно обыденный срок для такого матерого зэка, как Коваль. Он продолжал отсчитывать оставшиеся дни, руководствуясь скорее старой тюремной привычкой, нежели томительным ожиданием. Триста шестьдесят пять дней отделяли его от свободы, которая с каждым днем становилась все ближе и осязаемей.
Аленка исправно навещала его каждый месяц во время разрешенных официальных свиданий. Это были короткие, сдержанные разговоры через широкий стол под бдительным оком охраны. Девушка с энтузиазмом рассказывала дяде Богдану о своей нелегкой работе, а он лишь молча, с теплотой в глазах слушал и одобрительно кивал головой. Он неизменно интересовался, не смеет ли кто-нибудь из арестантов обижать или досаждать ей, но Аленка всегда с улыбкой качала головой, уверяя, что теперь вокруг нее царят абсолютный покой и уважение.
Коваль воочию видел, что после той показательной кровавой расправы все без исключения заключенные относятся к молодой медсестре с подчеркнутой осторожностью и глубочайшим почтением. Слух о том, что Анна находится под надежной, личной защитой влиятельнейшего вора в законе, мгновенно облетел всю зону, и теперь никто не решался бросить в ее сторону даже неосторожный взгляд, не говоря уже о каких-то грязных намеках. Прохладная осень принесла с собой неожиданные, но вполне логичные перемены в жизни колонии.
В октябре руководство колонии приняло решение этапировать покалеченных Льда и Днепра в совершенно другое исправительное учреждение. Официальная версия гласила, что перевод осуществлен по их личной просьбе в целях обеспечения безопасности. Однако все прекрасно понимали, что это было негласное, но категоричное решение самой администрации: держать в одной зоне жестоко избитых блатных и их грозного обидчика было чревато новыми кровавыми разборками и серьезными проблемами. Узнав об их переводе, Богдан лишь равнодушно пожал плечами: дальнейшая судьба этих отбросов его совершенно не интересовала, свой урок они уже усвоили на всю жизнь.
Зима на зоне выдалась суровой и казалась бесконечной. Декабрь, январь и февраль двадцать пятого года сопровождались трескучими морозами, а старые, гнилые бараки отапливались из рук вон плохо. Однако железный организм Богдана, закаленный десятилетиями лишений, успешно справлялся с холодом, и болел он крайне редко. Его жизнь превратилась в монотонный, повторяющийся цикл: работа, скудная еда, короткий сон. Подобное однообразие совершенно не угнетало старого вора, ведь за многие годы, проведенные за решеткой, он давно привык к такому укладу жизни…
