— Максим, — сказала Соня просто и убрала рисунок в блокнот.
Алина не стала ничего говорить. Только подумала, что дети замечают больше, чем им позволяют замечать взрослые. С Максимом они виделись каждый день, но это были рабочие встречи, короткие столкновения в коридоре, кивки при входе на совещание. Он не менял своего поведения, был таким же ровным, собранным, немногословным. Никакого особенного внимания, никаких намеков. Просто руководитель, который иногда смотрел на нее чуть дольше обычного, но это, возможно, ей казалось. Однажды, в середине декабря, он остановил ее в коридоре сам.
— Как квартира? — спросил он. Коротко, между делом, как спрашивают о рабочем вопросе.
— Хорошо, — ответила она. — Соня повесила желтые шторы.
Что-то в его лице изменилось, очень легкое, почти неуловимое. Не улыбка, но близко к ней.
— Хорошо, — повторил он и пошел дальше.
Она смотрела ему в спину секунду. Потом тоже пошла по своим делам.
Артем Вишневский работал быстро, насколько позволяла система. Они встретились еще дважды в декабре. На второй встрече Алина показала переписку с Денисом, сообщения за полтора года, которые она никогда не удаляла, сама не зная зачем. Может, чувствовала, что они когда-нибудь пригодятся. Артем читал молча, лицо оставалось профессионально непроницаемым, но пальцы, которыми он листал экран, замедлились в одном месте.
— Вот это, — сказал он. — Это важно. Это называется психологическое давление, и это фиксируется.
— Я не думала, что это считается, — сказала Алина тихо.
— Считается, — сказал он твердо. — Еще как считается.
Заявление о разводе подали в конце декабря. Денис получил уведомление по почте на адрес их прежней квартиры. Артем предупредил Алину заранее: после этого муж может попытаться выйти на связь. Возможно, через общих знакомых, возможно, напрямую.
— Если выйдет, не отвечайте без меня, — сказал он. — Любой контакт — только через меня.
Она кивнула.
Денис написал ей на следующий день после получения уведомления. Одно сообщение, короткое: «Нам нужно поговорить. Ради детей». Она прочитала. Показала Артему. Тот ответил за нее официально, со ссылкой на себя как на представителя. Денис больше не писал. По крайней мере, пока.
Новый год Алина встретила дома, в квартире на Печерске, вдвоем с детьми. Они с Соней налепили снежинки из бумаги и повесили их на окно. Катя с интересом наблюдала за этим процессом с одеяла, периодически пытаясь схватить ближайшую снежинку и немедленно засунуть ее в рот. В полночь Алина открыла небольшую бутылку шампанского, налила себе один бокал, посмотрела в окно на салюты над крышами. Соня давно спала. Катя тоже. В квартире было тихо и тепло. Алина подняла бокал, не чокаясь ни с кем, просто так, и подумала о том, что год, который заканчивался, был самым тяжелым в ее жизни. И одновременно тем годом, когда она наконец сделала то, что нужно было сделать давно. Ушла. Взяла детей и ушла. Она выпила шампанское. Поставила бокал. Легла спать.
В январе что-то начало меняться, медленно, едва заметно, как меняется освещение в комнате, когда солнце еще не взошло, но горизонт уже светлеет. Максим стал иногда задерживаться у ее кабинета, ненадолго, на минуту-две. Заходил под каким-нибудь рабочим предлогом: спросить про документ, уточнить деталь. Она понимала, что эти детали он мог бы уточнить у Оксаны или по почте. Но ничего не говорила. Однажды он принес Соне книгу. Принес через Оксану, просто положил на ее стол с запиской: «Для Сони. Слышал, она любит рисовать». Это была большая книга о великих художниках, с яркими иллюстрациями, с репродукциями картин, с короткими историями, написанными простым языком для детей. Недорогая, но очень точно выбранная.
Алина держала ее в руках, читала записку и чувствовала что-то, чему не сразу нашла название. Не растроганность, нет. Скорее, удивление. Человек, который, казалось бы, живет в мире цифр, договоров и совещаний, запомнил, что девочка рисует. Не просто запомнил — сделал с этим что-то конкретное.
Вечером Соня получила книгу, открыла первую страницу, увидела репродукцию Матисса, яркую, сочную, с буйством цвета, и замерла.
— Это кто нарисовал? — спросила она.
— Художник, которого звали Анри Матисс, — сказала Алина.
— Он любил цвет, — сказала Соня серьезно. — Как я.
Алина улыбнулась. По-настоящему, не той улыбкой, которую она носила на работе как часть делового образа, а той, которая приходит сама, без усилий, когда что-то внутри вдруг становится мягче. На следующий день она написала Максиму короткое сообщение на рабочую почту: «Соня сказала, что Матисс любил цвет, как она. Спасибо». Он ответил через двадцать минут. Тоже коротко: «Она права насчет Матисса».
Это была не деловая переписка. Они оба это понимали. Расстояние между ними, то, которое существует между руководителем и подчиненным, между человеком, который помог, и человеком, которому помогли, начало сокращаться. Медленно, без резких движений, без объявлений и театральных жестов. Просто однажды Алина поняла, что идет на работу не только потому, что нужно, но и потому, что там есть кое-что еще. Что-то, чему она пока не давала название и не торопилась давать. Она была осторожна. Это было правильно. Человек, который однажды сильно ошибся в другом человеке, не торопится с выводами. Это не недоверие к миру, это уважение к собственному опыту. Но что-то все равно менялось. Тихо, неостановимо, как светлеет горизонт перед рассветом.
Февраль в Киеве — самый упрямый месяц. Он не уходит красиво, как уходит осень, и не приходит с торжеством, как приходит весна. Он просто стоит серый, холодный, упрямый и ждет, пока его не вытолкают мартовские оттепели. Но в этом году февраль выдался неожиданно ясным. Морозным, солнечным, с твердым снегом под ногами и синим небом над крышами. Редкая удача для Киева в середине зимы. Алина замечала этот февраль. Раньше она не очень замечала погоду. Погода была просто фоном, условием, которое нужно учитывать при выборе одежды. Теперь она смотрела на синее небо в окно и думала, что это красиво. Просто так. Без особой причины. Это было признаком чего-то хорошего. Она понимала это.
Катя к февралю стала живее и активнее. Десять месяцев — возраст, когда ребенок уже пытается встать, держась за что попало, и смотрит на мир с видом исследователя, которому все интересно и ничего не страшно. Соня взяла на себя роль старшей с такой серьезностью, что иногда Алина смотрела на нее и думала: откуда в четырехлетнем ребенке столько достоинства? Соня учила Катю хлопать в ладоши, показывала ей картинки в книге про художников, терпеливо, по одной странице, и искренне расстраивалась, когда та пыталась книгу сжевать вместо того, чтобы ею восхищаться.
— Катя, это Матисс, — объясняла Соня с укором. — Его нельзя есть…
