Он прочитал между двумя звонками и ничего не ответил. Отметил про себя: «Хорошо».
Переезд был в пятницу вечером. Алина собрала вещи — один большой пакет и детская сумка — и приехала на такси. Соня вошла первой, огляделась серьезно, по-взрослому, и спросила негромко:
— Мы здесь будем жить?
— Да, — сказала Алина. — Здесь.
Соня прошла в маленькую комнату, встала у окна, посмотрела во двор. Потом повернулась к матери.
— Можно мне желтые шторы? — спросила она. — Я давно хочу желтые.
Алина опустилась перед ней на колени прямо так, в пальто, с Катей на руках, и посмотрела на дочь. Соня смотрела в ответ серьезно, с ожиданием. Четыре года, а в глазах уже что-то такое, что появляется у детей, которые рано поняли: не все, что просишь, получаешь.
— Будут, — сказала Алина. — Обещаю.
В субботу утром она поехала в торговый центр и купила желтые шторы. Недорогие, хлопковые, солнечного оттенка — именно такие, какие, по ее мнению, понравились бы Соне. Вернулась, повесила сама, стоя на стуле, пока Соня стояла рядом и давала советы по высоте.
— Еще чуть выше, — командовала она. — Нет, теперь ниже. Вот так хорошо.
Катя лежала на одеяле посреди комнаты и следила за всем происходящим с видом человека, которому все интересно, но вмешиваться пока рано. Алина повесила шторы. Слезла со стула. Посмотрела. Комната стала другой, живой, теплой, как будто в нее пустили солнце, которого на улице уже давно не было. Соня подошла, встала рядом с матерью, взяла ее за руку и тоже посмотрела.
— Красиво, — сказала она удовлетворенно.
Алина сжала ее руку и ничего не ответила. Просто стояла и смотрела на желтые шторы в маленькой комнате съемной квартиры, которая еще не была домом, но уже переставала быть чужой.
Тем же субботним вечером ей позвонил Артем Вишневский. Представился, объяснил, кто он и откуда у него ее номер. Голос у него был деловой, и при этом она почувствовала сразу: без той снисходительности, которой она боялась. Просто профессионал, который знает свое дело и не тратит время на лишнее.
— Нам нужно встретиться, — сказал он. — Я изучу вашу ситуацию, объясню, как будет строиться процесс. Ничего страшного на первой встрече нет, просто разговор.
— Когда? — спросила она.
— Когда вам удобно? Могу в понедельник после шести вечера, понимаю, что у вас дети.
— В понедельник в половине седьмого, — сказала она.
— Договорились.
Она положила трубку. Сидела на кухне в тишине, дети уже спали, за окном был темный ноябрьский вечер. Впервые за долгое время тишина не давила. Она была просто тишиной. Понедельник. Встреча с адвокатом. Начало процесса. Она налила себе чай, обхватила кружку обеими руками и подумала о том, что впервые за два месяца у нее есть что-то вроде плана. Не просто выживание день за днем, а план. Шаги, последовательность, горизонт. Это было странное ощущение. Почти забытое.
В понедельник утром она пришла на работу без опоздания, первый раз за много недель. Ровно в девять, как положено. Прошла по коридору, поздоровалась с коллегами, которые смотрели на нее с обычным офисным безразличием. Никто ничего не знал. Никто ничего не спрашивал. Все было как всегда, и это было хорошо.
В половине десятого Оксана передала ей копию приказа о гибком графике. Алина прочитала. Приказ был оформлен на всех сотрудников с детьми до года. Ни одного личного указания, ни одного имени. Просто изменение внутреннего регламента. Она могла уходить в обед на час без объяснений, приходить на двадцать минут позже и уходить на двадцать минут раньше при необходимости. Она сложила бумагу аккуратно и убрала в папку.
С Максимом в тот день она столкнулась в коридоре. Случайно: он шел с совещания, она возвращалась от принтера. Он кивнул ей коротко, как кивает руководитель сотруднику. Она кивнула в ответ. Они разошлись. Никакого особенного взгляда, многозначительной паузы. Просто два человека в коридоре, каждый по своим делам. Именно это ее и успокоило, больше чем любые слова. Он не давал ей понять, что она теперь обязана, что он ждет благодарности или хотя бы особенного отношения. Все было как раньше. Только лучше.
Вечером в половине седьмого она сидела напротив Артема Вишневского в его небольшом офисе на прудах. Он говорил четко и по делу. Объяснял процедуру развода, рассказывал про опеку, про то, как строится доказательная база в делах, где нет открытого насилия, но есть история контроля и запугивания.
— Свидетели есть? — спросил он.
— Соседка, — сказала Алина. — Она видела синяк. Еще сосед слышал.
— Этого пока мало, но это начало. — Он записывал. — Есть что-нибудь документальное? Переписка, сообщения?
— Есть. У меня на телефоне. Я ничего не удаляла.
Артем поднял взгляд.
— Хорошо, — сказал он. — Это уже серьезно. Покажете на следующей встрече?
Она кивнула.
Они проговорили больше часа. Когда она вышла на улицу, было уже темно и морозно. Ноябрь окончательно забрал остатки тепла. Она остановилась на секунду у входа, подняла воротник пальто. Где-то в городе Денис жил своей жизнью, не зная, что где-то в офисе на прудах адвокат только что открыл новую папку и написал сверху: «Казакова А. В. Дело о разводе и опеке».
Алина поймала такси и поехала домой. Домой. Она поймала это слово и удивилась ему. Впервые за очень долгое время слово «домой» снова означало что-то хорошее. В квартире горел свет, она оставила его специально, чтобы возвращаться не в темноту. Соня спала, обняв плюшевого зайца. Катя сопела в кроватке. Настоящей кроватке, не раскладушке. Алина постояла у двери детской. Посмотрела на желтые шторы, которые в темноте казались просто светлым пятном у окна. Потом тихо закрыла дверь и пошла на кухню ставить чайник.
Декабрь пришел неожиданно. Не постепенно, как бывает иногда, когда ноябрь плавно перетекает в зиму, а резко, за одну ночь. В понедельник утром Киев проснулся белым, тихим, с первым настоящим снегом, который лежал на крышах и подоконниках ровным слоем, как будто кто-то аккуратно накрыл город скатертью. Алина шла на работу пешком. От метро до офиса было минут десять, и она стала ходить этот маршрут пешком каждый день. Не потому что экономила на транспорте, а потому что эти десять минут стали для нее чем-то вроде переходного шлюза между двумя мирами. Утром — от дома к работе, от детских голосов и утренней каши к документам и экрану. Вечером обратно — от офисной тишины к живому теплу квартиры, где Соня неизменно встречала ее у двери с каким-нибудь рисунком в руке.
Соня рисовала много. Это началось еще в центре. Там был детский уголок с карандашами и бумагой, и девочка быстро поняла, что рисование — это способ занять время и одновременно что-то сказать, не говоря вслух. Теперь в квартире у нее был целый блокнот, уже второй по счету. Она рисовала дом, деревья, людей с большими головами и маленькими ногами, кошек, которых у них не было, но которых она явно планировала завести в ближайшем будущем. Однажды она нарисовала мужчину: высокого, с темными волосами, с серьезным лицом, но с улыбкой в уголках рта. Показала Алине.
— Кто это? — спросила Алина осторожно…
