— Он не будет оспаривать опеку. Готов подписать соглашение о том, что дети остаются с вами. Взамен просит зафиксировать право на редкие встречи, раз в месяц, в нейтральном месте, с вашего согласия.
Алина молчала несколько секунд.
— Почему? — спросила она наконец. — Почему он согласился так быстро?
— Потому что я показал его адвокату то, что вы мне дали, — ответил Артем спокойно. — Переписку. И кое-что еще, что я нашел самостоятельно по вашему делу. Его адвокат — умный человек. Он объяснил клиенту, что судебная борьба за опеку при такой доказательной базе закончится для него плохо. Казаков послушался.
Она выдохнула, медленно, до конца, как выдыхают, когда долго держали воздух в легких и наконец разрешили себе отпустить.
— Когда суд? — спросила она.
— Заседание назначено на 22 марта. При таком раскладе — формальность. Судья подпишет, и все. До конца марта вы будете официально свободны.
Она поблагодарила его, положила трубку и несколько минут сидела у своего рабочего стола, глядя на экран, где были открыты какие-то таблицы, которые она перестала видеть. 22 марта. Через три недели. Полгода. Ровно полгода прошло с той ночи в начале сентября, когда она взяла двух детей и один пакет вещей и вышла в темноту. Полгода, которые вместили в себя больше, чем некоторые жизни вмещают за годы.
Вечером она рассказала об этом Максиму. Они договорились встретиться после работы. Это стало привычным для последнего месяца. Не каждый день, но часто: иногда ужин, иногда просто прогулка по вечернему городу. Иногда он заезжал к ней, и они сидели на кухне за чаем. Пока Соня рисовала за столом, а Катя ползала по одеялу на полу и пыталась добраться до всего, что плохо лежит. В тот вечер они сидели именно так, на кухне, с чаем. Катя уже спала. Соня рисовала за столом. Новый блокнот, третий по счету. За окном было темно, но не той плотной зимней темнотой, а мартовской, чуть более живой, чуть более прозрачной. Алина рассказала про звонок Артема. Говорила спокойно, по-деловому, как умела говорить о вещах, которые касались ее глубоко, — ровным голосом, без лишних слов. Максим слушал. Не перебивал.
Когда она закончила, он поставил кружку на стол и сказал:
— Хорошо. Все правильно идет.
— Да, — согласилась она.
Они помолчали. Это молчание было совсем другим, чем то молчание в офисе полгода назад, когда она сидела перед ним с прямой спиной и ждала увольнения. Тогда молчание было напряженным, наполненным тем, что не было сказано. Сейчас оно было спокойным: двое людей, которым хорошо в обществе друг друга.
— Максим, — сказала она негромко. Он поднял взгляд. — Я хочу сказать кое-что. — Она выбирала слова аккуратно, как выбирают, куда ставить ногу на скользкой дороге. — Я никогда не говорила тебе по-настоящему. Про то, что ты сделал. Не просто спасибо за квартиру и адвоката. Ты дал мне возможность не бояться. Понимаешь? Не просто помог решить задачи, ты дал мне время и пространство, чтобы перестать бояться. Это другое.
Он смотрел на нее молча. Внимательно, как смотрят на что-то важное.
— Я долго не могла доверять, — продолжала она. — Я и сейчас осторожна. Ты это знаешь, ты видишь. Но я хочу, чтобы ты знал: я вижу, кто ты. Не то, что ты делаешь, а кто ты. Это разные вещи.
Он молчал еще секунду. Потом сказал тихо:
— Я знаю, что ты осторожна. Это правильно.
— Ты не сердишься на это?
— Нет, — сказал он просто. — Мне не нужно, чтобы ты торопилась. Мне нужно, чтобы ты была уверена.
Соня подняла голову от блокнота. Посмотрела на мать, потом на Максима, потом снова на мать — серьезно, оценивающе, как умеют дети, которые понимают больше, чем говорят.
— Максим, — сказала она.
Он повернулся к ней.
— Ты нарисован в моем блокноте, — сообщила она тоном человека, который делает важное признание.
— Я знаю, — сказал он. — Твоя мама рассказывала.
Соня удовлетворенно кивнула и вернулась к рисованию. Разговор был окончен, с ее точки зрения. Она сказала главное. Максим поймал взгляд Алины. В ее глазах была улыбка, та самая, которую он впервые увидел полгода назад на крыльце кризисного центра в свете мигающего фонаря. Измученная и живая одновременно. Только сейчас в ней не было усталости, только живость. Та самая, настоящая, которую не сыграешь и не придумаешь.
22 марта судья подписал решение о разводе и определил место жительства детей с матерью. Алина сидела в зале суда прямо и спокойно, слушала, как секретарь зачитывает решение, и думала о том, что это просто бумага. Важная, нужная, освобождающая, но просто бумага. Настоящая свобода пришла раньше. Той ночью в сентябре, когда она вышла из подъезда с детьми и одной сумкой. После суда она позвонила Максиму. Коротко.
— Все. Подписали.
— Я рад, — сказал он. Голос был ровным, но она уже умела слышать, что за этой ровностью.
— Я тоже, — сказала она…
