Савелий завершил разговор с Николаем и на мгновение замер посреди кладбища, пристально глядя на надгробие Вадима в слабом послеполуденном свете. Потом он сделал то, чего даже сам от себя не ожидал. Он снова взял свой телефон и быстро набрал номер приемного дома, который только что дал ему Николай. Один длинный гудок. Два.
Три. Четыре. Пять. Шесть. Он уже собирался повесить трубку, когда кто-то наконец ответил.
Алло? Это был крошечный, очень неуверенный голосок, словно боящийся, что абсолютно любой звонок может принести лишь плохие новости. Полина, это ты? Это Савелий. Наступила секунда полной тишины, потом две.
Затем голос Полины вернулся, он стал еще тише, тоньше, но нес в себе что-то, что Савелию потребовалось мгновение, чтобы распознать как надежду. Очень хрупкую надежду ребенка, которого жестоко разочаровывали слишком много раз. Савелий, вы точно вернетесь? Я обещаю. Я вернусь всегда.
Полина замолчала на том конце провода. Так надолго, что Савелий подумал, будто она повесила трубку. Потом ее голос раздался снова, легкий как дуновение ветра, и эти слова пронзили грудь Савелия точнее любой пули. Вадим тоже мне так говорил. Линия связи замолчала.
Полина действительно повесила трубку. Савелий стоял совершенно неподвижно на пустом кладбище, его телефон был все еще плотно прижат к уху. Октябрьский ветер больно резал лицо, а он этого даже не чувствовал. Вадим тоже так говорил. Он тоже обещал ей, он тоже говорил «всегда».
А потом он так и не вернулся. И вовсе не потому, что нарушил свое слово, а потому, что кто-то жестоко вырвал его из этого мира прежде, чем он смог его сдержать. Савелий опустил телефон и в последний раз посмотрел на гранитное надгробие Вадима. У него была назначена встреча в три часа дня с адвокатом, хранящим заветный конверт мертвой женщины. И было твердое обещание семилетней девочке, которое он не собирался нарушать никогда в жизни.
Даже если ради этого придется сжечь весь теневой мир, который он строил двадцать лет. Офис Костина располагался на тридцать втором этаже стеклянной башни с прекрасным видом на центр Киева, сейчас тонущего в сером послеполуденном дожде. Савелий вышел из лифта без пяти три, за пять минут до назначенного времени. Потому что Савелий Астахов никогда не опаздывал и никогда не приходил ровно минута в минуту. Он всегда приходил немного раньше, потому что тот, кто приходит раньше, полностью контролирует комнату, прежде чем кто-либо другой успевает занять свое место.
Секретарь молча провела его в главный кабинет. Это было очень просторное помещение с окнами от пола до потолка, по стеклу которых ручьями стекал дождь, словно город снаружи тоже плакал. Эдуард Костин уже сидел за своим рабочим столом. Седовласый мужчина в начале шестидесяти, с невозмутимым лицом человека, привыкшего профессионально хранить секреты мертвых клиентов. Его жилистые руки спокойно покоились на столе из дорогого орехового дерева, отполированном до зеркального блеска.
И прямо в центре этого стола, между двумя мужчинами, лежал толстый бурый конверт, заметно пожелтевший от времени, с углами, слегка загнувшимися за четыре долгих года в сейфе. Савелий, произнес Костин очень тихим, осторожным голосом. Я верно хранил этот конверт целых четыре года, гадая, придет ли кто-нибудь вообще спросить о нем. Наталья Баранова была очень осторожной женщиной. Она взяла с меня клятвенное обещание, что если с ней что-то вдруг случится, эта информация попадет исключительно к нужному человеку в нужное время.
И я — тот самый нужный человек? Да, согласно ее строгим инструкциям. Она написала, что если кто-нибудь когда-нибудь придет и спросит о прямой связи между Полиной Бреннан и Вадимом Астаховым, я уполномочен полностью раскрыть эту информацию. Костин медленно подвинул конверт по гладкому столу. Я не знаю, как именно вы обнаружили эту связь, но вы сейчас здесь, и этого вполне достаточно.
Савелий смотрел на этот конверт так, как смотрят на неразорвавшуюся бомбу, потом протянул руку и взял его, ощутив странную тяжесть на ладони, гораздо тяжелее, чем должен был позволять его размер. Он осторожно вскрыл клапан и достал толстую стопку документов. Сверху лежало аккуратное рукописное письмо на простой белой бумаге. Мелкий и очень четкий почерк, слегка наклоненный вправо. Это была рука человека, привыкшего много писать и тщательно подбирающего абсолютно каждое слово.
Уважаемый Савелий Астахов. Он читал, и его голос гулким эхом отдавался в тихой комнате, хотя был едва громче шепота. Если вы читаете это письмо, весьма вероятно, что меня уже нет в живых. И Полина каким-то образом нашла свой путь к вам или к Вадиму. Я искренне молюсь, чтобы именно так и случилось.
Потому что это будет значить, что этот ребенок больше не одинок в этом жестоком мире. Савелий напряженно продолжал читать строку за строкой, слово за словом. Каждая новая фраза затягивала его все глубже в страшную правду, которую он никогда не мог себе даже представить. Я преданно работала на вашу бывшую жену, Светлану, ровно два года. Я искренне верила, что она хороший человек.
Я катастрофически ошибалась. То, что я вам сейчас расскажу, покажется совершенно невозможным, но у меня есть железобетонные доказательства, которые просто невозможно отрицать. Савелий перевернул страницу, его глаза двигались очень быстро вначале, потом заметно замедлились, еще медленнее, пока он не стал вчитываться в каждое слово так, словно боялся хоть что-то упустить. Пять лет назад у Светланы был тайный роман. Она неожиданно забеременела.
Она никак не могла вам рассказать, потому что вы как раз разводились, и она точно знала, что вы будете жестко бороться за опеку, если узнаете о еще одном ребенке. Она также не могла рассказать Геннадию Соколову, своему новому партнеру, потому что он предельно ясно дал понять, что никогда в жизни не хотел чужих детей. Савелий почувствовал, как огромная комната сжимается вокруг него. Итак, Светлана мастерски скрыла беременность, уехала из страны на полгода, сказав всем, что отправилась в долгую деловую поездку в Европу. Она тайно родила в частной клинике в Карпатах, это была девочка.
Затем она так же тайно передала этого ребенка мне вместе с очень крупной суммой денег, с жестким условием, что я удочерю малышку и гарантирую, что никто и никогда не свяжет ребенка с фамилией Астаховых. Никогда. Савелий внезапно перестал читать. Его легкие словно забыли, как нужно втягивать воздух. Он посмотрел на следующую строчку, но слова перед глазами расплылись.
Пришлось моргнуть дважды, трижды, прежде чем он наконец смог прочитать фразу, которая следовала далее. Эта девочка — Полина. Сильная рука Савелия заметно задрожала. Это было нечто, чего никто в этом мире никогда не видел. Рука непробиваемого Савелия Астахова дрожит.
Он очень медленно опустил письмо и достал ту фотографию из внутреннего кармана пиджака. Вадим счастливо улыбается. Полина искренне улыбается. Двое радостных детей, обнявших друг друга. Папа — это моя сестра.
Ошеломленный, он и представить себе такого не мог. Лицо Полины было таким мучительно знакомым именно потому, что было похоже на лицо Вадима. Те же скулы, та же форма подбородка, то, как сходились их брови — у них была одна мать. Полина была биологической дочерью Светланы Лисовской, единокровной сестрой Вадима, одна мать, но разные отцы. Рожденная в строжайшей тайне, отданная как нечто постыдное, навсегда стертая из жизни матери, словно ее никогда и не существовало.
Савелий огромным усилием воли заставил себя читать дальше. Остальная часть письма содержала шокирующие факты; вместе с ним он нашел оригинальное свидетельство о рождении из той клиники, где Светлана значилась матерью, а отец не был установлен. Там же были результаты ДНК тестов, достоверно сравнивающих генетический материал Полины с медицинскими записями Вадима с планового осмотра. Результат был кристально ясен и неоспорим. Полина и Вадим имели общую мать — они были единокровные брат и сестра.
Он заставил себя прочитать заключительную часть письма, хотя каждая строчка теперь весила как тонна свинца. Два года назад я случайно обнаружила, что Светлана была тесно связана с очень опасными людьми через Геннадия Соколова. Отмывание грязных денег, незаконные теневые сделки, огромные суммы, проходящие через скрытые счета, которыми я лично управляла для нее. Я попыталась узнать чуть больше, мне начали угрожать, а потом я внезапно заболела. Почерк здесь стал более неровным и дрожащим, словно Наталья писала это, пока последние силы покидали ее тело.
Я была абсолютно здорова, пока вдруг не начала кашлять кровью. Врач сказал, что это быстротечная пневмония с осложнениями, но я точно знаю правду. Я хорошо знаю свое тело и знаю, что то, что я обнаружила, было вполне достаточным, чтобы кто-то влиятельный захотел навсегда меня заставить замолчать. Письмо заканчивалось строками настолько слабыми, что они были почти нечитаемы, словно Наталья написала их самыми последними остатками сил. Если что-то вдруг случится с Вадимом, пожалуйста, найдите правду.
Не верьте ни в какие несчастные случаи. И, умоляю, пожалуйста, защитите Полину. Она – все, что у меня осталось в этом жестоком мире. Она заслуживает быть любимой, она заслуживает настоящую семью. Савелий сложил это письмо очень медленно и аккуратно, словно бережно складывал старую версию своей жизни и готовился открыть совершенно новую.
Он посмотрел на Костина, опытного адвоката, который наблюдал за ним спокойными глазами человека, привыкшего видеть чужую правду и разрушать судьбы. Вы в порядке, Савелий? Савелий ничего ему не ответил. Он молча встал, убрал конверт и все его содержимое во внутренний карман своего костюма. Кто-то цинично устранил Наталью Баранову…
