— спросил он хрипло.
Врач посмотрел на него, и в глазах его было что-то, что заставило Андрея похолодеть.
— Мы боремся, — ответил врач уклончиво и ушел.
Андрей остался один. Он стоял посреди коридора, глядя на закрытую дверь, и не мог пошевелиться. Где-то внутри поднималась паника, холодная и липкая, как болотная вода. Он мог потерять сына. Прямо сейчас. И ничего не мог сделать.
Ночью Андрея пустили к Павлику. Мальчик лежал на больничной койке, подключенной к капельнице. Лицо его было белым, как мел, губы пересохли. Дыхание тяжелое, прерывистое. Андрей сел рядом, взял маленькую руку сына в свою. Рука была горячей, как уголь.
— Только не умирай, пожалуйста, — прошептал Андрей, и голос его сорвался. — Я не переживу. Слышишь? Не смей умирать.
Павлик приоткрыл глаза. Взгляд его был мутным, но он узнал отца.
— Папа, — прошептал он еле слышно. — Ты всегда будешь со мной? Не бросишь?
Андрей сжал его руку, склонился ниже.
— Всегда, — сказал он твердо, и слезы покатились по его щекам. — Я никуда не уйду. Обещаю.
Павлик слабо улыбнулся и снова закрыл глаза. Андрей сидел рядом, держал его руку и плакал. Тихо, беззвучно, чтобы никто не слышал. Где-то в глубине души он понял: если Павлик умрет, он сам не выживет. Потому что сын – это все, что у него есть. Единственное, ради чего он жил все эти годы.
Утром Андрей вышел в коридор, достал телефон. Долго смотрел на экран, потом набрал номер. Гудки. Долгие, бесконечные. Потом щелчок и знакомый голос: «Алло».
— Мама, — сказал Андрей, и голос его сорвался. — Приезжай. Нужна помощь с внуком.
На том конце линии молчали.
— Я выезжаю, — ответила Галина твердо.
Галина приехала через шесть часов. Андрей встретил ее у входа в больницу. Она выглядела испуганной, в старом пальто, с потрепанной сумкой в руках. Это был первый раз за пятнадцать лет, когда она покинула деревню. Они стояли напротив друг друга, не зная, что сказать. Потом Андрей шагнул вперед и обнял ее. Просто обнял, крепко, отчаянно, как обнимают единственного человека, который может помочь.
— Мама, — прошептал он, уткнувшись ей в плечо. — Я так боюсь его потерять.
Галина обняла его в ответ, гладила по голове, как тридцать лет назад, когда он был маленьким.
— Бог не допустит, сынок, — сказала она тихо, и голос ее был твердым. — Пашенька сильный. Он выдержит.
Андрей отстранился, вытер лицо рукавом. Они прошли в палату. Павлик лежал так же: бледный, неподвижный. Галина подошла к нему, присела на край кровати, положила руку ему на лоб.
— Внучек мой, — прошептала она. — Держись, родной.
Она достала из сумки четки, начала молиться. Тихо, едва слышно. Андрей сел с другой стороны, взял Павлика за руку. Они сидели так часами: мать молилась, сын держал руку внука. За окном темнело, потом светало. Время теряло смысл. Была только эта палата, этот ребенок, эта молитва.
К утру кризис прошел. Павлик открыл глаза, ясные, осознанные. Увидел бабушку и слабо улыбнулся.
— Бабуля, — прошептал он хрипло. — Ты приехала.
Галина заплакала, прижала его руку к губам.
— Приехала, внучек, — ответила она сквозь слезы. — Приехала.
Врач вошел, осмотрел Павлика, кивнул удовлетворенно.
— Кризис миновал, — сказал он, делая пометки в карте. — Но ему нужен покой. Чистый воздух. Вывезите за город, на природу. Пусть восстанавливается.
Андрей посмотрел на мать. Галина смотрела на него. Между ними пролегло что-то новое — невидимое, но прочное.
— Поедешь с нами в Маковую? — спросил Андрей тихо. — Поухаживаешь за внуком?
Галина кивнула, не в силах говорить.
Дом на окраине Маковой был большим, деревянным, с широкой верандой и резными наличниками на окнах. Андрей снял его у местного фермера за приличную сумму: три комнаты, печь, колодец во дворе. Избу Галины начали ремонтировать рабочие из Братска, но пока она стояла, укрытая брезентом.
Первое утро в деревне началось с запаха свежего хлеба. Галина встала до рассвета, растопила печь, замесила тесто. Андрей проснулся от этого запаха, теплого, домашнего, который он помнил из далекого детства. Он лежал на широкой деревянной кровати, слушал, как за стеной скрипят половицы под шагами матери, и не мог поверить, что все это происходит наяву.
Павлик спал в соседней комнате, укутанный в шерстяные одеяла. Лицо его было бледным, но дыхание — ровное, спокойное. Галина заходила к нему каждый час, проверяла температуру, поправляла одеяло.
— Пашенька, внучек! — шептала она, целуя его в лоб. — Выздоравливай, родной!
Днем она заваривала травяные чаи: ромашку, мяту, зверобой. Павлик пил послушно, морщась от горечи, но не капризничал. Галина накладывала на его грудь теплые компрессы с медом и козьим жиром, укутывала, пела тихие песни. Андрей наблюдал из дверного проема. Наблюдал, как мать склоняется над внуком, как гладит его по голове, как улыбается, когда он открывает глаза. Он видел материнскую любовь — настоящую, ту, что не требует ничего взамен. Ту, которой у него никогда не было….
Обсуждение закрыто.