— спросила она, остановившись рядом.
Андрей кивнул, не зная, что сказать.
— Я Нина Ивановна, — представилась женщина, кивая. — Соседка ее. Вижу, вы из города?
— Из Братска, — ответил Андрей коротко.
Нина Ивановна посмотрела на него оценивающе, потом вздохнула.
— Ну и жизнь у нее была, — сказала она, покачав головой. — Я помню, как она сюда приехала 15 лет назад. Еле живая. Думала, не выдержит. А она взяла себя в руки.
Андрей молчал, слушал.
— Галя святая стала, — продолжала Нина Ивановна, поправляя корзину. — 15 лет — ни капли. Всем помогает. То больного напоит травами, то печь кому-то растопит, если руки не поднимаются. Молится за всех. И за вас молилась, знаете? Каждый день. Говорила: может, сынок мой жив где-то. Храни его, Господи.
Андрей сглотнул.
— Я не знаю, что она вам сделала, — сказала Нина Ивановна тихо, глядя ему в глаза. — Но она расплатилась. Поверьте. Каждый день ее жизни здесь — это расплата.
Она кивнула ему на прощание и пошла дальше, оставив Андрея стоять посреди дороги. Он стоял, глядя ей вслед, и чувствовал, как что-то внутри надламывается. Не ломается окончательно. Но трещит, как лед на весенней реке. Андрей развернулся, пошел к джипу. Водитель открыл дверь, он сел, захлопнул дверь за собой.
— Домой, — сказал он глухо.
Машина тронулась. Андрей смотрел в окно на деревню, которая осталась позади. На избу, из трубы которой тянулся тонкий дымок. На старую рябину у крыльца, с которой ветер срывал последние листья.
Вечером, уже дома в Братске, Андрей сидел в кресле, глядя в пустоту. В комнате было тихо, только часы тикали на стене. Телефон зазвонил, вырвав его из оцепенения. На экране высветилось «Павлик». Андрей нажал на зеленую кнопку, поднес трубку к уху.
— Папа? — голос сына был тихим, неуверенным.
— Да, Пашка, — ответил Андрей, и голос его смягчился.
— Ты был у бабушки? — спросил Павлик.
Андрей закрыл глаза.
— Был, — признался он.
— Передай ей привет, — попросил Павлик. — Скажи, что я ее не забыл.
Андрей сжал телефон сильнее.
— Передам, — сказал он.
Павлик помолчал, потом добавил:
— Папа, ты на нее не злись, ладно? Она хорошая.
— Спокойной ночи, сын, — ответил Андрей и положил трубку.
Он сидел в темноте, положив телефон на колени. За окном шумел ветер, гнал листья по асфальту. Где-то вдалеке прогудела машина. Андрей закрыл лицо руками и впервые за 30 лет почувствовал, как внутри что-то тает. Медленно, как лед под весенним солнцем. Не исчезает. Но тает. И это было страшнее всего. Потому что ненависть держала его столько лет. А теперь, когда она начала таять, он не знал, что останется вместо нее.
Телефон зазвонил посреди ночи, разорвав тишину квартиры. Андрей вскочил с кровати, схватил трубку. На экране высветилась няня.
— Алло? — голос его был хриплым от сна.
— Андрей Николаевич! — голос няни дрожал. — У Павлика температура под 40. Я не могу сбить. Нужно в больницу. Срочно!
Андрей был в машине через пять минут. Город мелькал за окном: пустые улицы, редкие фонари, черное небо. Сердце билось так, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. В больнице пахло хлоркой и чем-то острым, химическим. Врачи забрали Павлика сразу, увезли на каталке — маленького, бледного, с закрытыми глазами.
Андрей шел следом, но его остановили у дверей реанимации.
— Подождите здесь, — сказала медсестра строго. — Мы вас позовем.
Андрей остался в коридоре. Сел на холодную пластиковую скамью, уронил голову в руки. Вокруг было тихо, только где-то вдалеке капала вода из крана. Время тянулось как резина. Каждая минута казалась часом. Андрей смотрел на дверь реанимации, ждал, когда она откроется.
Врач вышел через час. Молодой, в измятом халате, с усталым лицом.
— Пневмония, — сказал он коротко. — Двусторонняя. Мы делаем все, что можем, но состояние тяжелое.
Андрей схватил его за руку.
— Он выживет?
Обсуждение закрыто.