— заорал он, и голос его был как удар грома.
Галина отшатнулась, прижавшись спиной к стене. Мужчина схватил ее за плечи, пальцы впились в старые кости так, что стало больно.
— Если ты его тронула, старая карга, — прорычал он, толкая ее к стене, — я тебя закопаю здесь. Живьем.
— Папа, не трогай ее! — закричал Павлик, выбегая из-за стола. — Она добрая. Она меня спасла.
Андрей Демененко развернулся, увидел сына и бросился к нему. Схватил, поднял на руки, начал ощупывать руки, ноги, лицо.
— Цел? — спросил он хрипло. — Тебя не обидели?
— Нет, папа, — всхлипнул Павлик. — Она меня накормила, уложила спать.
Один из полицейских кашлянул, шагнул вперед.
— Гражданочка, ваши документы, — сказал он, протягивая руку.
Галина кивнула, подошла к комоду. Руки тряслись так, что паспорт чуть не выпал из пальцев. Она подала его полицейскому, но тот передал документ прямо Андрею. Андрей открыл паспорт, пробежал глазами по первой странице. И застыл. Лицо его побледнело, будто кровь отхлынула разом.
— Ольженко Галина Петровна, — прочитал он вслух, медленно, по слогам.
Он поднял глаза. Смотрел на нее, седую, сгорбленную, в старом платке. Смотрел, и что-то в его взгляде менялось. Недоумение. Узнавание. Ужас.
Галина сделала шаг вперед. Губы ее дрожали.
— Андрюша? — прошептала она, и голос ее был таким тихим, что едва слышно.
Андрей отшатнулся, будто его ударили. Паспорт выпал из рук, шлепнулся на пол.
— Ты? — выдохнул он. — Ты жива?
Галина кивнула, слезы покатились по щекам.
— Я думал, ты сдохла под забором, — сказал Андрей, и в голосе его была ненависть, такая густая, что воздух в избе стал тяжелым. — Я думал, тебя давно нет.
Он шагнул вперед, впился в нее взглядом. И вдруг увидел шрам. Тонкий, едва заметный, над левой бровью. Тот самый шрам, который он помнил с детства. Когда она, пьяная, упала на крыльце и разбила голову об угол ступеньки.
— Это ты! — прошептал он. — Это правда ты!
Галина закрыла лицо руками, рыдая.
— Прости меня, сынок! — всхлипнула она. — Прости!
Тридцать лет назад Галина Ольженко была совсем другой женщиной. Молодой, с длинными темными волосами, которые она заплетала в косу и закалывала белой заколкой. Красивой той красотой, что не бросается в глаза, но запоминается навсегда. Она работала медсестрой в районной больнице, носила белый халат, пахнущий хлоркой и йодом. Возвращалась домой усталой, но счастливой. Потому что дома ее ждали они, Николай и Андрюша.
Николай встречал ее у порога, целовал в лоб, забирал сумку. Андрюша, семилетний мальчишка с вихрастыми волосами и ссадинами на коленках, бросался на шею, кричал: «Мама приехала!» Они ужинали вместе за старым деревянным столом, который скрипел, если на него опереться. Галина помнила запах тех вечеров: жареной картошки, свежего хлеба, мужниного одеколона. Помнила, как Николай читал Андрюше на ночь, а она сидела рядом, слушала и думала, что счастливее ее нет никого на свете.
А потом все рухнуло. Разом. Как дом, подмытый наводнением. Николай вез груз на фуре через перевал. Гололед, занос, обрыв. Его нашли через два дня. Галина стояла у гроба и не плакала. Просто стояла, глядя на мужа, и не понимала, как теперь жить.
Первую рюмку она выпила на поминках. Потом еще одну. Потом еще. Водка жгла горло, но после нее становилось легче. Боль притуплялась, мир терял резкость. Галина пила, чтобы забыться. Чтобы не думать. Чтобы не чувствовать. Андрюша смотрел на нее большими испуганными глазами.
— Мама, не пей, — шептал он, дергая ее за рукав. — Пожалуйста, не пей. Я буду дрова носить. Честно.
Но она не слышала. Или не хотела слышать. Водка была громче. Друзья появились быстро, те, кто пьет вместе, не задавая лишних вопросов. Гулянки до утра, чужие мужчины, которых Галина не помнила наутро. Андрюша прятался в углу, закрывал уши руками, когда они орали и смеялись. Она забывала покормить его. Забывала отвезти в садик. Он стоял у окна, ждал, когда мама протрезвеет, и тихо плакал.
Соседи вызвали опеку. Пришли женщины в строгих костюмах, оглядели дом, увидели пустой холодильник, грязь, разбитые бутылки.
— Вы не способны воспитывать ребенка, — сказали они, и голоса их были холодными, как лед.
Галина пыталась что-то сказать, но слова не складывались. Она стояла на пороге, раскачиваясь, и смотрела, как уводят Андрюшу. Мальчик плакал, тянулся к ней руками.
— Мама! — кричал он. — Мама, не отдавай меня!
Пятнадцать лет. Пятнадцать лет прошло между тем днем, когда у Галины забрали Андрюшу, и тем днем, когда она очнулась в больнице после очередного запоя и поняла: так больше нельзя.
Первые годы после потери сына были адом. Галина пила, потому что трезвость была невыносимой; в ней она видела себя настоящую, и это зрелище было хуже любого кошмара. Она опустилась на самое дно. Жила где придется: у таких же алкоголиков, в заброшенных домах, в подвалах. Работала где получалось: мыла полы в магазинах, убирала мусор на рынке. Все, что зарабатывала, тратила на водку…
Обсуждение закрыто.