Дверь заскрипела так, будто ее не открывали целую вечность. Галина Ольженко замерла на пороге, всматриваясь в темноту за окном. На крыльце стоял мальчик.
Маленький, не выше ее пояса, насквозь промокший. Куртка дорогая, брендовая, но вся в репьях и грязи. Коленки разбиты, из царапин сочится кровь, смешиваясь с дождевой водой. Лицо заплаканное, губы посинели от холода. Его трясло так сильно, что, казалось, он вот-вот рассыплется на части.
— Пустите меня! — выдохнул мальчик, и зубы его застучали. — Пожалуйста! Я замерз!
Галина ахнула, схватила его за плечи и втащила в избу. Дверь хлопнула за ними, отрезая ночной вой ветра. В доме пахло сушеными травами, дымом из печи и чем-то теплым, домашним — тем, что осталось от старой жизни.
— Господи, да ты же весь ледяной! — Галина сдергивала с мальчика мокрые ботинки, стягивала куртку. — Откуда ты такой взялся?
Руки ее, грубые, натруженные, двигались быстро и уверенно. Она кутала мальчика в тяжелое шерстяное одеяло, усаживала его на лавку у печки. Огонь за чугунной дверцей потрескивал, бросая оранжевые блики на стены. Галина налила воду в чайник, бросила горсть сушеной малины, ложку меда. Чайник зашипел на плите, и запах сладкого пара заполнил избу.
Мальчик смотрел на нее огромными глазами, в которых плескались страх, усталость и что-то еще — надежда, что его здесь не прогонят.
— Как тебя зовут, милый? — спросила Галина, подавая ему кружку с дымящимся чаем.
— Павлик, — прошептал мальчик, обхватывая кружку обеими руками.
Он жадно пил, обжигаясь, но не отрываясь. Галина присела рядом, разглядывая его. Шесть лет, не больше. Лицо породистое, ухоженное, из тех, кого растят в достатке. Но глаза… Глаза были пустые, будто кто-то вытащил из них весь свет.
— А откуда ты, Павлик? — спросила она мягко, поправляя одеяло на его плечах.
Мальчик сглотнул, опустил взгляд в кружку.
— Мы с папой приехали в отель, — сказал он тихо, голос дрожал. — «Суматра» называется. Это в трех километрах отсюда.
Галина кивнула. Знала она этот отель. Для богатеньких, из города. Приезжают на выходные, гуляют по лесу, фотографируются на фоне сосен.
— А папа твой где? — спросила она осторожно.
Павлик сжал кружку сильнее, костяшки побелели.
— Он кричал, — выдохнул мальчик. — Весь вечер по телефону кричал. А потом я уронил планшет, и он… Он сказал, что я всегда все порчу.
Голос мальчика дрогнул, и Галина увидела, как по щеке скатилась слеза.
— Я обиделся, — продолжал Павлик, шмыгая носом. — Решил спрятаться в лесу, чтобы папа поискал и испугался. Но я заблудился. Шел на свет, увидел ваше окно.
Галина молча взяла его за руку. Маленькая, холодная, с ободранными костяшками. Она сжала ее, и Павлик вздрогнул, будто не привык к прикосновениям.
— Ты добрая, — сказал он внезапно, глядя на нее снизу вверх. — А папа злой.
Галина почувствовала, как что-то сжалось в груди. Она отвела взгляд, посмотрела на огонь в печи, чтобы не заплакать.
— А мама? — спросила она тихо. — Где твоя мама?
Обсуждение закрыто.