Он стоял у забора, держа в руках мешок цемента, и смотрел на работающих. Иван заметил его, вытер пот со лба и подошел. Геннадий Павлович опустил мешок на землю и кивнул. — Принес, — сказал он коротко, избегая взгляда. — У меня в сарае лежал, все равно не нужен. Иван посмотрел на мешок, потом на Геннадия Павловича. — Спасибо, — сказал он просто.
Геннадий Павлович помолчал, потом вздохнул и посмотрел прямо на Ивана. — Я не верю в твоего Бога, Покровский, — произнес он негромко. — И не верю в чудеса. Но верю в тебя. Ты делаешь что-то правильное, не знаю, как объяснить. Он развернулся и пошел прочь, не дожидаясь ответа. Иван смотрел ему вслед, держа в руках лопату, и чувствовал, как что-то теплое разливается в груди.
Даже те, кто был против, начали понимать. К осени стены поднялись, деревянные, крепкие, пахнущие сосновой смолой. Храм рос на глазах: сначала это была просто коробка, потом появились окна, потом дверной проем. Михалыч вырезал над входом крест, простой, но красивый. Зимой работали реже, морозы не давали, но все равно приходили, расчищали снег, проверяли, не повело ли дерево.
Иван продолжал учиться, ездил в епархию, сдавал экзамены. Отец Василий говорил, что он учится быстро, что у него призвание настоящее. Весна 1995 года пришла с надеждой. Стены были готовы, начали крышу. Самая сложная часть — нужно было поднять купол и установить крест. Михалыч чертил схемы на бумаге, пересчитывал балки, ругался, когда что-то не сходилось. — Куполом я никогда не занимался, — признался он Ивану однажды вечером, сидя у костра.
— Сарай-то проще. А тут чтобы не рухнуло, чтобы красиво было. — Получится, — сказал Иван уверенно. — Ты сможешь. И Михалыч смог. К лету купол стоял, небольшой, деревянный, увенчанный крестом из металла, который сварил местный кузнец. Крест блестел на солнце, и его было видно из любого конца деревни. Иван стоял на участке, смотрел на храм и не верил, что это реальность.
Два года назад здесь был заброшенный пустырь с лопухами. А теперь храм — пусть маленький, пусть скромный, но настоящий. В конце 1995 года Иван сдал последние экзамены в епархии. Отец Василий обнял его, поздравил, сказал, что через полгода будет рукоположение. Нужно было еще пройти подготовку, но главное — он справился. 1996 год начался с чуда. Храм был почти готов.
Изнутри его побелили, установили иконостас, простой, деревянный, но сделанный с любовью. Михалыч вырезал киоты для икон, женщины вышили покровы, дети помогали красить лавки. И настал день, когда статую Богоматери внесли внутрь. Иван помнил каждую секунду этого дня. Как они с Михалычем осторожно подняли статую, как несли ее через порог, как устанавливали на почетное место в центре храма. Статуя стояла теперь не под открытым небом, а в доме Божьем.
Дома, который построили для нее. Весть о храме разнеслась по области быстро. Люди начали приезжать: сначала десятками, потом сотнями. В соседнем селе жил старый священник, отец Петр, который согласился приезжать по воскресеньям и вести службы. Он был в почтенном возрасте, еле ходил, но голос у него был сильный, звонкий. Иван помогал ему во всем: подавал кадило, держал Евангелие, учился службе.
Скоро он сам станет священником, скоро все это будет его ответственностью. Храм благоухал хвоей, ладаном и свежим деревом. По утрам сюда приходили старики помолиться, поставить свечку, по вечерам — молодежь, дети. Храм стал сердцем деревни, местом, куда тянулись люди. И Иван стоял на пороге, смотрел на все это и понимал: то, что началось с одной старушки и мешка, привело к этому. К храму. К новой жизни.
К смыслу, который он искал всю жизнь. Путь был долгим, но он того стоил. Колокол звонил над Тарасовкой в первый раз весной 1996 года, и звук этот разносился по округе на несколько километров. Храм был освящен, и за это время деревня изменилась так, что старожилы не узнавали ее. Вместо восьмисот жителей теперь жило больше тысячи двухсот: люди переезжали сюда из городов, из соседних сел, искали покой и смысл там, где они были.
Иван стоял на пороге храма и смотрел на деревню, которую знал всю жизнь. Центральная улица, которая раньше была просто грунтовкой, теперь была заасфальтирована. Открылось два новых магазина, почта заработала исправно, школу отремонтировали — свежая желтая краска на стенах, новые окна. Даже клуб восстановили. Все это началось с храма. Люди приезжали, оставались, строили дома, открывали дела.
Деревня ожила, словно проснулась после долгого сна. Иван, которому теперь было тридцать шесть лет, изменился так же сильно, как и деревня. Лицо стало строже, в глазах появилась та особенная глубина, которая бывает у людей, нашедших свое призвание. Он помогал в храме каждый день, прислуживал на службах, читал Евангелие, принимал людей, которые приходили за советом. Учился все время, читал книги, молился, пытался понять, что значит быть священником.
В апреле пришло известие, что из епархии приедет комиссия: архиерей, несколько священников — оценить ситуацию, посмотреть храм, побеседовать с людьми. Иван нервничал, хотя старался этого не показывать. Он протирал иконы тряпкой, поправлял свечи, проверял, все ли в порядке. — Не суетись, Ваня, — сказал старый отец Петр, который приезжал вести службы. — Господь все видит. Если ты делал правильно, они это увидят…
Обсуждение закрыто.