Думала, не надо ворошить прошлое. А теперь вижу, надо. Она открыла конверт и достала фотографию. Черно-белую, размытую от времени, с надорванным углом. На ней был мужчина лет сорока в священнической рясе. Лицо строгое, но доброе, глаза смотрели прямо в объектив. Руки сложены на груди, на шее тяжелый крест. Иван взял фотографию, поднес ближе к свету.
Сердце вдруг забилось быстрее. — Это твой прадед, Ваня, — сказала тетя Анна медленно, глядя ему в глаза. — Отец Петр Покровский. Его расстреляли в 1953 году. Слова повисли в воздухе, тяжелые и холодные, как январский мороз. Иван смотрел на фотографию и не мог отвести взгляд. — Прадед. Священник. Расстреляли. Я не знал, — выдавил он хрипло. — Никто никогда не говорил.
— Боялись, — кивнула тетя Анна, вытирая уголки глаз. — Твои родители, моя мама — все боялись. Тогда за такое можно было всю семью под монастырь подвести. Детей из институтов выгоняли, с работы увольняли. Поэтому молчали. Говорили, что прадед умер от болезни, сердце, мол, не выдержало. Иван поставил чашку на стол, рука дрожала, чай расплескался на клеенку.
Он смотрел на фотографию и видел там свое лицо: те же глаза, тот же разрез губ, та же линия подбородка. Будто смотрел в зеркало, только надел рясу и постарел на десятки лет. — Расскажите, — попросил он глухо. — Все расскажите. Тетя Анна вздохнула, обхватила чашку обеими руками, грея пальцы. — Отец Петр служил в соседнем селе, в церкви Покрова Богородицы, — начала она. — Это было в начале пятидесятых.
— Власти требовали снять крест с купола, сказали, что церковь закроют, сделают клуб. Но он отказался. Сказал, что это дом Божий и никакой клуб там не будет. Она замолчала, допила чай, поставила чашку. За окном хрустнул снег, кто-то проходил мимо. — Его арестовали через неделю, — продолжила тетя Анна тише. — Обвинили в антисоветской агитации, в том, что подстрекает народ против власти. Не было никакого суда.
— Просто увезли, и через месяц пришло извещение — расстрелян. Тело не вернули, где похоронен, неизвестно. Церковь со временем снесли. Иван закрыл глаза, в голове шумело. Прадед был священником, убитым за веру. А он даже не знал, всю жизнь не знал. — Твоя мама очень переживала, — добавила тетя Анна. — Она ведь внучка его была. Помнила деда, любила его.
— Перед смертью все просила меня: «Аня, расскажи Ване когда-нибудь. Пусть знает». Но я не решалась, а теперь вижу — пора. Иван открыл глаза и снова посмотрел на фотографию. Прадед смотрел на него спокойно, без упрека, без осуждения. Просто смотрел. — Может, это судьба, Ваня, — сказала тетя Анна, накрывая его руку своей. — Может, ты должен закончить то, что он начал.
— Не знаю. Я неверующая, всю жизнь прожила при советской власти. Но когда слышу про твою статую, про чудеса, думаю, что-то в этом есть. Иван молчал. Он смотрел на прадеда и чувствовал, как что-то внутри него встает на свое место. Словно пазл, который долго не мог сложиться, наконец обрел форму. Он всю жизнь не понимал, зачем он живет, что должен делать, в чем смысл.
Работал лесником, потому что так получилось. Жил один, потому что так проще. Не искал ничего, потому что не видел, что искать. А теперь видел. Прадед был священником, отдал жизнь за веру, за то, во что верил. Не предал, не отступил, не согнулся под давлением власти. Стоял до конца. И теперь его правнук сидит за столом, держит в руках фотографию и понимает, что должен продолжить.
Не знает как, не знает что именно, но должен. — Спасибо, — сказал Иван хрипло, сжимая пальцы тети. — Спасибо, что рассказали. Тетя Анна улыбнулась сквозь слезы. — Он был хорошим человеком, Ваня, — сказала она. — Добрым, честным. Люди его любили. И ты на него похож. Очень похож. Она уехала через час, оставив фотографию Ивану. Он проводил ее до машины, помог очистить снег с лобового стекла, помахал вслед. Потом вернулся в дом и снова сел за стол.
Весна пришла резко, смыв снег за три дня теплым дождем и превратив дороги в месиво грязи. Март 1993 года встретил Тарасовку запахом талой воды, мокрой земли и первых почек на деревьях. К статуе теперь приезжали не только из соседних деревень, но и из других областей: на машинах, на автобусах, кто-то даже пешком шел несколько дней. Иван сколотил большую деревянную коробку с прорезью сверху и поставил ее рядом со статуей. Люди оставляли пожертвования: кто гривны, кто копейки, кто продукты.
Деньги копились медленно, но верно. Михалыч, старый плотник, как-то подсчитал и сказал, что уже набралось на несколько мешков цемента. Это было начало. Но главное начало происходило внутри Ивана. Библия, которую оставила тетя Анна, лежала на его столе уже три месяца. Старая, потрепанная, с обложкой из выцветшей ткани и пожелтевшими страницами. Иван каждый вечер садился за стол, зажигал керосиновую лампу — электричество в деревне часто выключали — и читал.
Медленно, по несколько страниц за раз, спотыкаясь о незнакомые слова и непривычные обороты. На полях прадед оставил записи. Карандашом, мелким аккуратным почерком. Размышления, вопросы, молитвы. Иван читал их так же внимательно, как и саму Библию, и с каждой строчкой понимал, что прадед был не святым, а обычным человеком. «Сегодня усомнился в своем призвании. Может, я не гожусь в священники? Слишком много сомнений, слишком мало веры».
Эта запись была на полях Евангелия от Матфея. Иван провел пальцем по выцветшим буквам, чувствуя, как что-то внутри него откликается. Прадед сомневался. Как и он. Боялся, не знал, правильно ли поступает. Но все равно шел дальше, нашел свой путь, несмотря ни на что. Иван закрыл Библию, погасил лампу и долго сидел в темноте. За окном стрекотали сверчки, где-то гавкала собака, ветер шелестел голыми ветками.
Обычная весенняя ночь. Но для него особенная, потому что он принял решение. Он станет священником. Построит здесь храм. Не знает как, не знает с чего начать, но другого пути не видит. Это единственное, что имеет смысл, единственное, ради чего стоит жить. Утром он встал рано, умылся холодной водой из колодца, надел единственный приличный костюм, купленный еще лет десять назад для похорон, и поехал на автобусе в областной центр…
Обсуждение закрыто.