Иван перестал ходить туда каждый день: слишком много народу, слишком шумно. Ему нужна была тишина, чтобы разобраться с тем, что происходило у него в голове. В субботу вечером в дверь постучали. Иван открыл и увидел на пороге троих мужчин. Геннадий Павлович, бывший председатель сельсовета, стоял впереди, грузный, с красным лицом и выпуклыми глазами. Рядом двое помоложе, оба в кожаных куртках, оба с напряженными лицами.
— Покровский, поговорить надо, — сказал Геннадий Павлович, не здороваясь. — Пустишь? Иван молча отступил в сторону, пропуская их. Мужчины вошли, стряхивая с ботинок грязь, и остановились посреди комнаты. Пахло от них табаком и чем-то кислым — видимо, уже успели выпить. — Садитесь, — предложил Иван, указывая на стулья у стола.
— Да мы постоим, — отмахнулся Геннадий Павлович, засунув руки в карманы. — Дело быстрое. Слушай, Покровский, ты же мужик разумный, лесник, уважаемый человек в деревне. Вот и поговорить пришли. Иван скрестил руки на груди, ожидая продолжения. — Эта ваша статуя, — продолжил Геннадий Павлович, поморщившись, — дурит людям мозги. Совсем с ума посходили: молятся, свечки жгут, про чудеса болтают.
Мракобесие, одним словом. Надо это дело прекратить, пока не поздно. — Что именно прекратить? — спросил Иван спокойно, хотя сердце уже билось чаще. — Статую убрать, — ответил один из младших, крутя в руках сигарету. — Закопать, спрятать, в музей сдать — неважно. Главное, чтобы народ успокоился. Иван посмотрел на них всех троих, потом медленно покачал головой.
— Статуя никому не мешает, — сказал он тихо. — Люди приходят добровольно. Никто их не заставляет. Геннадий Павлович шагнул вперед, нависая над Иваном всей своей грузной тушей. — Покровский, — произнес он медленно, будто объясняя ребенку. — Ты что, тоже поверил в эти сказки? Ты же партийным был, в партии состоял. А теперь что, в попы метишь? Иван почувствовал, как что-то внутри него щелкнуло.
Он выпрямился, глядя Геннадию Павловичу прямо в глаза. — Я своими глазами видел, как мальчик пошел, — сказал он твердо. — Он не мог ходить. Врачи сказали, что никогда не сможет. А после молитвы у статуи он побежал. Объясни мне это, Геннадий Павлович. Объясни логически. — Обман, — буркнул младший, сплюнув в сторону. — Или ошибка врачей. Мало ли что бывает.
— Я был там, — повторил Иван упрямо. — Я видел ортопедические аппараты. Видел костыли. И видел, как он бежал без всякого обмана. Геннадий Павлович побагровел. Кулаки его сжались, и на мгновение Ивану показалось, что тот сейчас ударит его. Но старый функционер сдержался, только тяжело задышал. — Значит, не поможешь, — выдавил он сквозь зубы. — Ну и ладно. Мы и без тебя управимся.
Найдем способ убрать эту ерунду. И не жалуйся потом. Он развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что стекла задрожали. Двое других последовали за ним, бросив на Ивана недобрые взгляды. Иван остался один в тишине своего дома. За окном шумел ветер, где-то скрипнула калитка, залаяла собака — обычные вечерние звуки. Но внутри у него все кипело.
Он сел за стол, положил голову на руки и попытался успокоиться. Руки дрожали. Не от страха, от злости. Он не привык злиться, не привык отстаивать что-то, бороться за что-то. Всю жизнь он плыл по течению, не высовывался, не спорил. А теперь вот встал на защиту деревянной статуи против бывших чиновников. Смешно, если подумать. Но он вспомнил лицо Людмилы Сергеевны, ее слезы радости.
Смех мальчика, который впервые в жизни бежал без костылей. И понял, что отступать не может. Не хочет. Ночь он не спал: лежал на кровати, смотрел в потолок и думал. Вспоминал слова Валентины Андреевны о том, что он здесь много сделает, даже сам не знает, насколько много. Тогда он посмеялся над этими словами, а теперь они казались пророческими. Может, и правда он что-то должен сделать. Не знает что, не понимает как, но должен.
Утро встретило его холодным туманом и запахом сырой земли. Иван умылся ледяной водой из колодца, выпил крепкого чая и пошел к участку. Народу там уже собралось человек двадцать: старики молились, женщины убирали вчерашние листья, дети бегали между скамейками. Иван подошел к Марии Петровне, которая поливала цветы из старой лейки. — Мария Петровна, — сказал он тихо, чтобы не спугнуть остальных. — Вчера ко мне люди из сельсовета приходили.
Хотят статую убрать. Старушка выпрямилась, прижав лейку к груди. — Как убрать? — переспросила она, нахмурившись. — Зачем? — Говорят, мракобесие разводим, — пожал плечами Иван. — Сказали, что найдут способ. Мария Петровна поставила лейку на землю и посмотрела на статую, потом на Ивана. — И что теперь? — спросила она просто.
— Теперь надо защищать, — ответил Иван, удивляясь тому, как уверенно это прозвучало. — Будем дежурить по очереди. Круглосуточно. Не дадим убрать. — Правильно, — кивнула Мария Петровна. — Я первая запишусь. И мужа своего приведу. Слово за слово, и через час у Ивана уже был список из пятнадцати человек, готовых дежурить у статуи. Михалыч принес старую раскладушку и термос с чаем, кто-то притащил фонарь на батарейках, кто-то одеяло.
К вечеру участок напоминал небольшой лагерь. Люди сидели у костра, который развели для тепла, пили чай, разговаривали вполголоса. Иван стоял рядом, глядя на огонь, и чувствовал, что что-то изменилось. Не в деревне, а в нем самом. Он больше не был одиноким лесником, который прячется от жизни на краю села. Он стал тем, кто защищает, тем, за кем идут люди, тем, кто принимает решения.
И это было странно и страшно, но одновременно правильно. Снег выпал в середине декабря — тихо, неожиданно, за одну ночь, укрыв Тарасовку белым покрывалом. Иван проснулся от непривычной тишины и выглянул в окно. Мир стал чище, светлее, будто кто-то стер всю грязь и начал заново. Статуя на участке стояла засыпанная снегом, но все равно была видна издалека — темное пятно среди белизны. Людей стало меньше, зима не располагала к долгим прогулкам, но все равно приходили каждый день.
Расчищали снег вокруг статуи, приносили еловые ветки, ставили свечи в стеклянных банках. В субботу, когда Иван колол дрова у сарая, к калитке подъехала машина. Старенькие «Жигули», побитые временем и дорогами. Из них вышла женщина лет пятидесяти пяти, закутанная в длинное пальто и меховой платок. Иван узнал ее не сразу. Тетя Анна Ивановна, сестра его умершей матери, которую он видел последний раз лет десять назад.
— Ваня! — окликнула она, пробираясь по снегу к калитке. — Это ты? Иван воткнул топор в колоду, вытер руки о штаны и пошел навстречу. — Тетя Аня? — переспросил он, открывая калитку. — Откуда вы? — Из центра, — ответила она, обнимая его крепко. — Слышала про вашу статую. Хотела посмотреть. И с тобой поговорить.
Он провел ее в дом, растопил печь, поставил чайник. Запахло сухими дровами и мятой. Тетя достала из сумки пакетик травяного чая. Они сидели за столом, дожидаясь, пока закипит вода, и Иван чувствовал, как нарастает напряжение. Тетя Анна приехала не просто так, у нее было что-то важное. — Ты сильно изменился, — сказала она, рассматривая его внимательно. — Повзрослел. Лицо другое стало.
— Годы идут, — пожал плечами Иван, наливая кипяток в чашки. — Не только годы, — покачала головой тетя Анна, опуская чайный пакетик в воду. — Я слышала, что ты этой статуей занимаешься. Защищаешь ее. — Кто вам сказал? — удивился Иван. — Люди говорят, — улыбнулась она. — Новости быстро разносятся. Мне подруга рассказала, она из соседнего села.
Говорит, что у вас там чудеса творятся. Иван промолчал, глядя в свою чашку. Чай пах мятой и чем-то еще, липой, может быть. Тетя Анна помолчала, потом достала из сумки старый кожаный конверт. Потертый, с желтыми от времени пятнами. Положила его на стол и долго смотрела на него, будто раздумывала. — Я привезла кое-что, — сказала она тихо. — Давно хотела показать, но все время откладывала…
Обсуждение закрыто.