— Серьезнее некуда, сынок, — кивнула Валентина Андреевна. — Моя бабушка, Агафья Семеновна, Царствие ей Небесное, еще до революции мне говорила, что наш род избран Богом вернуть святыню в деревню. Время пришло. Они шли молча минуты три. Иван пытался понять, не сумасшедшая ли это старушка, но говорила она связно, взгляд был ясный, только вот история казалась какой-то странной. Он решил уточнить: — И что, прятали все это время?
— Прятали, сынок. Семьдесят лет почти, — подтвердила Валентина Андреевна. — Сначала от большевиков, потом от коммунистов. У меня в подвале стояло, в ящике. А теперь пора вернуть, Господь велел. Иван фыркнул. Запах хвои смешивался с запахом нагретой земли, под ногами мягко пружинила старая тропа, усыпанная прошлогодними иголками. Он знал эти места как свои пять пальцев, знал каждое дерево, каждый поворот, и вот теперь эта бабушка несет сюда какую-то святыню.
— Бабушка, — сказал он, стараясь говорить мягко. — У нас в Тарасовке церкви даже нет. Восемьсот человек живет, и никто из них в Бога не верит. Коммунизм, понимаете. Зачем вам сюда тащить? Валентина Андреевна посмотрела на него так, будто видела насквозь. Глаза у нее были светлые, серые, удивительно спокойные. — Все изменится, сынок, — проговорила она тихо. — Вот увидишь, все изменится. Иван хотел возразить, но промолчал, так как спорить со старушкой не хотелось.
Они шли дальше, переваливая мешок с боку на бок, когда веревка начинала впиваться в ладони. Сквозь кроны деревьев уже виднелось небо, более светлое, открытое — значит, лес заканчивался. — Где вы это оставить собираетесь? — спросил Иван, когда впереди показались первые огороды Тарасовки. — Не знаю еще, — призналась Валентина Андреевна. — Думала, в деревне спрошу. Место нужно хорошее, открытое. Иван задумался.
В центре села был пустырь: там лет пять назад хотели клуб строить, даже фундамент заложили, но средств не хватило. Теперь он зарос травой и лопухами, никому не нужный. — Есть место, — сказал он неуверенно. — В центре. Там никто не живет, участок большой. Они почти дошли до первых домов, когда любопытство окончательно взяло верх. Иван остановился, опустил мешок на землю и потер затекшие пальцы. — Можно посмотреть? — спросил он, кивая на мешок. — Хоть узнать, что я тащу.
Валентина Андреевна на мгновение замерла, потом медленно кивнула. — Покажу, сынок. Только ты не пугайся. Она присела на корточки, и костлявые пальцы начали развязывать узел на веревке. Иван стоял рядом, скрестив руки на груди. Воздух вокруг будто стал плотнее, тяжелее, птицы смолкли, и даже ветер затих в вершинах сосен. Бабушка откинула край мешка, и Иван замер.
Статуя Божьей Матери смотрела на него с высоты метра, и он не мог отвести взгляд. Темное дерево, почти черное от времени, было отполировано до блеска, должно быть, руками нескольких поколений. Лик спокойный, строгий, руки сложены в молитве. Резьба тонкая, старинная — такую сейчас уже не делают. Но дело было не в красоте статуи. Иван почувствовал это в тот самый момент, когда мешок распахнулся: словно волна прошла через него от макушки до пят, горячая и холодная одновременно.
Мурашки побежали по рукам, сердце ударило так сильно, что на секунду перехватило дыхание. Пальцы задрожали, он сжал их в кулаки, пряча за спиной. Это было нелепо, ведь он не верил ни в какие святыни, ни в Бога, ни в чудеса. Вырос при советской власти, в школе учили, что религия — опиум для народа, и вот теперь стоит перед куском дерева и трясется как мальчишка. — Красивая, правда? — тихо спросила Валентина Андреевна, поглаживая край мешка.
— Старая, — выдавил Иван, стараясь говорить равнодушно. — Наверное, дорого стоит. Он отвернулся, делая вид, что рассматривает окрестности. Огороды начинались метров через пятьдесят: покосившиеся заборы, теплицы из пленки, грядки с помидорами. Пахло укропом и прогретой землей — обычный летний день, ничего особенного. — Так где этот участок? — спросил он резче, чем хотел. Валентина Андреевна не ответила сразу.
Она снова завязывала веревку на мешке, аккуратно, медленно, будто укладывала спать ребенка. Потом выпрямилась, поправила платок и кивнула. — Веди, сынок. Я за тобой. Они двинулись через огороды. Иван шел быстро, почти не оглядываясь, хотя мешок с его стороны тянул изрядно. Руки все еще дрожали, и он злился на себя за это, считая происходящее чистой воды самовнушением. Просто старая деревяшка, ничего больше.
Центр Тарасовки встретил их пустотой. Магазин закрыт на обед, администрация тоже, только пара старушек сидела на лавочке у дома культуры, щелкая семечки. Они проводили Ивана с бабушкой любопытными взглядами, но спрашивать ничего не стали. Участок находился сразу за домом культуры, огороженный покосившимся деревянным забором. Калитка давно сгнила и лежала в траве. Иван толкнул ногой оставшийся кусок забора, который качнулся и жалобно заскрипел.
— Вот, — сказал он, опуская мешок на землю. — Лет пять назад тут клуб хотели строить. Фундамент заложили, а денег не хватило, теперь пустует. Участок зарос по пояс лопухами и крапивой, а посередине торчали бетонные блоки — остатки того самого фундамента. Место было неприглядное, заброшенное, но просторное. Валентина Андреевна обошла его медленно, глядя под ноги, будто искала что-то особенное. — Хорошее место, — наконец сказала она, остановившись у самого центра. — Здесь и оставим.
Иван помог ей дотащить мешок. Бабушка развязала веревку снова, на этот раз полностью, и освободила статую. Та стояла теперь прямо, среди лопухов и крапивы, возвышаясь над землей. Солнце било в темное дерево, отражаясь бликами. Валентина Андреевна опустилась на колени прямо в траву, сложила руки, закрыла глаза и зашептала молитву. Иван стоял в стороне, переминаясь с ноги на ногу. Ему было неловко смотреть на это: старая женщина, коленопреклоненная перед деревянной статуей посреди заброшенного пустыря.
Все казалось нелепым и грустным. Минуты три прошло в тишине. Потом Валентина Андреевна перекрестилась, поднялась и отряхнула колени от земли. — Все, — выдохнула она с облегчением. — Миссию свою я выполнила. Дальше дело за тобой, сынок. Иван моргнул. — За мной? — переспросил он, поднимая бровь. — Бабушка, я тут ни при чем, я просто помог донести.
— Помог, — согласилась она, глядя на него тем же спокойным взглядом. — Но это только начало. Иван фыркнул, так как было смешно слушать подобные вещи. Он потер затылок, подбирая слова, чтобы не обидеть старушку, но и не поддаваться на ее странные разговоры. — Слушайте, — сказал он примирительно. — Если эта штука правда старинная, может, лучше в город сдать? В ломбард какой-нибудь или музей в крайнем случае. Тут она просто сгниет под дождем.
Валентина Андреевна улыбнулась. Не обиделась, не рассердилась, просто улыбнулась так, будто он сказал что-то трогательное и наивное. — Не сгниет, — ответила она тихо. — И не твое это дело. Она подошла ближе, так близко, что Иван почувствовал запах старой ткани и какой-то травы, мяты, кажется. Посмотрев ему прямо в глаза, она заставила Ивана вдруг понять, что он не может отвести взгляд. — Сынок, — сказала Валентина Андреевна медленно. — Я вижу твою душу.
— Ты здесь еще много сделаешь. Даже сам не знаешь, насколько много. Иван хотел ответить, съязвить, отшутиться, но слова застряли где-то в горле. Бабушка держала его взглядом еще секунд пять, потом кивнула, будто получила ответ на невысказанный вопрос, развернулась и пошла к выходу. — Бабушка, погодите! — окликнул ее Иван, делая шаг вперед. — Куда вы? Может, проводить?
Обсуждение закрыто.